От автора: чегой-т глава вышла ну очень длинная =_=... И да, кстати, это последняя глава 2й Арки )) Дальше наконец встретимся с нашим Эдельвейсом )) (ох, терпения ему, много-много)
Начало
Дорога к Лиренталю оказалась унизительно близкой к столице — и оттого казалась ещё более невозможной.
Мар всё время ловил себя на этой странной, почти детской логике: если место было рядом, значит, оно должно было быть живым; если оно было живым, значит, всё это — не с ним, не про него, не случилось. А потом он вспоминал, что именно рядом обычно и сжигают громче всего — чтобы дым было видно из окон, чтобы страх не пришлось пересказывать словами.
Он не поехал трактом.
Тракт был как витрина столичной лавки: широкая дорога, отсыпанная камнем, накатанная колеями чужой уверенности; там всё было рассчитано под людей, которым есть куда возвращаться, которых ждут, которым подают воду без вопроса «а ты кто такой». Мар держался в стороне, выбирая старые объездные пути, тропы, где трава успевала затягивать следы, а деревья не поднимают шум, даже когда ты проходишь слишком близко.
Он избегал постоялых дворов так, будто там зараза. Но не потому что боялся. Здесь – все были на ладони. Королевской такой ладони. Людей знали в лицо, чужие лица вели по всему пути стражники с золотыми лилиями на воротничках. Этих нельзя было подкупить золотом, лишь идеей, титулами, чем-то, чего у Призрака не было.
Он ночевал там, где ночуют те, кого нельзя запомнить.
В подлеске — на холодной земле, которая отдаёт сыростью прямо в кости; в заброшенных сараях — втайне от хозяев, тихо, аккуратно, оставляя всё ровно так, как было, чтобы утром человек мог решить, что ему померещилась черная тень в ночи. Иногда — в стоге сена. И всегда рядом была его лошадь: тёплое тело успокаивало больше, чем любые стены. Он не разводил огня. Он не позволял себе лишних звуков. Даже мысли делал негромкими — как будто кто-то мог их услышать.
Столица приближалась. Она ощущалась не башнями и не золотом.
Она ощущалась тем, что даже глухие дороги здесь были слишком ухоженными. Кусты подрезаны ровно, словно их стригли по линейке. Дороги не проваливались в грязь, мосты держались крепче, чем должны были держаться на провинциальной земле. На перекрёстках попадались указатели — новые, чистые, как свежая ложь. Королевство здесь продолжало “делать вид”, что всё под контролем, и это было почти смешно: чем ближе к центру власти, тем старательнее притворяются, будто ничего не горело.
Мар ехал и чувствовал, как внутри ворочается что-то старое, полузабытое.
Не боль — нет. Боль помнилась слишком хорошо, слишком свежо. Пока это было другое: глухая приподнятость, почти физическое ощущение цели, как будто на горизонте появилось не место, а смысл.
Последней ночью он почти не спал.
Тело отдыхало кусками, короткими провалами, а сознание всё равно сторожило: слушало, как меняется ветер, как где-то трещит ветка, как далеко шуршит зверь или человек. Мар давно научился отличать одно от другого: зверь шумит честно, человек — всегда с намерением.
Перед рассветом ему приснилось — чётко, мерзко-ясно, как будто сон не придумал ничего нового, а просто открыл дверь, которую он обычно держал запертой.
Бальный зал. Белый свет. Полированный паркет, в котором отражается люстра. Матушка смеётся — не громко, не с унижением, а так, как смеются, когда знают: смех — это тоже часть любви. Мария танцует, запинаясь на повороте, и матушка поправляет её руки — мягко, терпеливо, с той невыносимой нежностью, которой потом в жизни больше не будет. Где-то сбоку братья — и их смех уже другой: не этикетный, настоящий; они шепчут что-то, учат её держать удар, обещают “втихаря” показать приём, чтобы она могла постоять за себя. Мария смеётся в ответ — свободно, легко, так, будто мир ещё не придумал, как её сломать.
Мар проснулся резко.
Вдох — короткий, рваный.
Пальцы сжались сами вцепившись в рукоять ножа.
Сердце билось так, как бьётся у бегущего, хотя он лежал неподвижно.
Он долго сидел, уставившись в темноту, пока сон не перестал быть картинкой и снова не стал ядом.
— Это просто память, — сказал он тихо, будто кому-то рядом.
Но слово “просто” прозвучало глупо.
* * *
К утру воздух стал другим.
Он почувствовал это ещё до того, как увидел границу земель: птиц стало меньше, как будто они тоже не любили здесь задерживаться; ветер шёл осторожнее, словно боялся зацепиться за что-то невидимое; земля под ногами казалась глухой, неотзывчивой, как камень, который слишком многое видел. Мар остановился, провёл ладонью по шее лошади — привычно, успокаивающе — и на секунду поймал себя на нелепой мысли, что ему хочется попросить у неё прощения. За то, что ведёт сюда. За то, что она всё равно пойдёт, даже если здесь пахнет смертью.
Он спешился и пошёл пешком.
Шаги стали тише сами собой. Плечи — ниже. Взгляд — внимательнее, чем должен быть у человека, который “просто проезжает”. Он уже не пытался быть незаметным — он пытался быть правильным. Так, как когда-то учила матушка: не показывай спешку там, где тебя могут принять за виноватого.
Лиренталь был близко.
И Мар поймал себя на том, что внутри него одновременно поднимается две волны — почти несовместимые.
Первая: странная, теплая, почти светлая — как предвкушение возвращения, как иллюзия, что сейчас он сделает шаг и всё вдруг встанет на места.
Вторая: холодная и точная — знание, что ничего не встанет. И что именно поэтому он сюда и пришёл.
Он сделал ещё шаг.
И понял: дальше дорога перестанет быть дорогой. Дальше будет дом. Или то, что от него осталось.
* * *
Граница графства не была стеной. Там вообще не было стены. На самом деле ее никогда не было, были лишь межевальные камни, но почему-то в воспоминаниях она казалась четче. Теперь же…
Мар понял это не по камням — камни, наоборот, стояли как стояли всегда: серые, обтёсанные, с когда-то вырезанным гербом, который теперь то ли сбили, то ли он сам осыпался от времени и дождей. Он понял по воздуху. По тому, как даже ветер здесь менял манеру. В соседних землях он шёл свободно, позволял себе шевелить кроны, звенеть травой, бросать в лицо сырость и запах земли. А здесь — будто обтекал. Старался не касаться. Не оставлять следов.
И люди, которых он встретил впервые за последние дни, тоже обтекали это место.
Сначала показалась деревня — не бедная, не разорённая до костей, но какая-то… закрытая внутрь. Дома стояли ровно, крыши целые, заборы не валились, однако всё выглядело так, будто здесь не живут, а отбывают срок: окна приоткрыты ровно настолько, чтобы дышать, но не настолько, чтобы заглянули; двери не распахиваются, а отпираются на щёлку; собаки не лают из злости — лают из обязанности, коротко, с оглядкой на хозяина.
Мар пошёл по краю улицы, как шёл по краю тракта: не прячась, но и не беря на себя лишнего права быть замеченным. Он не спрашивал дороги. Он не задавал вопросов. Он просто смотрел, и этого было достаточно, чтобы понять — графство здесь уже не графство, а слово, которое нельзя произносить без последствий.
На площади — если это вообще можно было назвать площадью — стояла телега с тканью и мелкой утварью. Торговец спорил с женщиной про цену на соль, ругался лениво, без ярости, как ругаются люди, которые давно перестали надеяться выиграть. Рядом мальчишка лет двенадцати вертел в руках деревянную игрушку, и было видно, что игрушка не его — он держал её слишком осторожно, как держат чужую вещь, украденную и ещё не решённую: оставить себе или перепродать.
Мар услышал, как кто-то произнёс фамилию — не громко, мимоходом, как произносят названия дорог и рек.
— …так ведь это ж Лирент…
И дальше произошло то, что всегда происходит в местах, где страх стал привычнее хлеба.
Человек запнулся и заткнулся. Секунда тишины — густая, душная как дым.
Потом кто-то кашлянул. Кто-то засмеялся слишком громко и слишком неестественно. Торговец вдруг вспомнил, что у него “дела”, и начал собирать ткань. Женщина с солью унесла мешочек так быстро, будто соль стала горячей. Пёс у ворот, который только что лениво рычал, присел и спрятал голову под брюхо, словно почувствовал не людей, а грозу.
Мар стоял и смотрел.
Внутри него что-то одновременно поднялось и опустилось.
Поднялось — потому что он не ошибся. Здесь всё ещё помнят. Даже если делают вид, что забыли.
Опустилось — потому что помнят вот так: молчанием, ладонью по рту, взглядом в землю.
Он прошёл мимо, не задерживаясь. Просто путник в темном плаще. Был и нет его. Проскочил в толпе. И даже если чей-то взгляд попал на него, то тут же забыл. Мало ли кто ходит через их земли.
Вообще-то действительно мало…
На въезде к дальней дороге стоял пост — не королевский, не столичный. Местная стража, в новых куртках, но с лицами людей, которые слишком быстро научились одному правилу: у власти всегда есть причина подозревать, даже если причина не названа. Их было трое. Один играл ножом в пальцах. Другой чесал шею и смотрел в сторону, делая вид, что ему скучно. Третий — старший — держал в руках список или журнал, но держал так, как держат предмет, который даёт право унижать.
— Куда? — спросил он.
Мар назвал ближайший “безопасный” пункт — не поместье, не название, не память.
— На север, — сказал он ровно. — Работу ищу. Вольный.
Старший стражник глянул на него внимательно, чуть дольше, чем надо, пытаясь уловить главное: не “кто ты”, а “ты здесь лишний или пригодишься”. Мар стоял спокойно, позволяя взгляду скользить по себе так, как позволяет товар на рынке. Плечи чуть опущены. Лицо — равнодушное. Без маски, но мало ли какие странники бывают. Ну седой и седой, разве что глаза закапал, чтобы были темными, да чуть уставшими. Никакого лишнего огня. Никакого желания. Безопасные глаза. Обычные.
— Ночевать в деревне не советую, — сказал стражник, и голос у него был слишком ровным, чтобы быть заботой. — Тут… неспокойно.
Мар кивнул.
Он прекрасно знал, что “неспокойно” — это не про волков. Это про историю, которую сюда привязали, как труп к камню.
Он прошёл дальше, не оглядываясь.
И только когда пост остался позади, позволил себе один короткий выдох — не облегчение, а подсчёт: значит, сюда всё ещё ходят. Значит, сюда всё ещё смотрят.
Дорога к самому поместью не была дорогой.
Она была тем, что от дороги осталось: едва заметной полосой между травой и кустарником, местами — колеёй, заросшей так, будто её с удовольствием забывали. Здесь уже не ездили, и в этом “не ездили” было странное чувство: не запустение само по себе, а намерение. Можно не чинить мосты из бедности. Можно бросить поля из голода. Но можно не ездить специально — чтобы никто лишний раз не увидел, что там.
Мар шёл пешком и ощущал, как в теле накапливается напряжение.
Плечи каменели. Пальцы вспоминали рукоять ножа, хотя ножа он пока не касался. Глаза смотрели жадно — цепляли следы: свежая трава у обочины примята не ветром, а подошвой; ветка сломана не зверем, а рукой; пепел у камня — не костёр пастуха, слишком аккуратно спрятан. Здесь бывали люди. Недавно. Тихо. И уходили так же тихо.
А потом он увидел поля.
Не пустые. Нет.
Скорее — обезличенные.
Там, где должны были быть границы владений, стояли новые столбы. Там, где раньше тянулись яблоневые посадки, теперь были редкие полосы озимых, словно кто-то пытался “вернуть хозяйство”, но делал это без души — чисто ради отчёта. На одном из поворотов Мар увидел кусок ткани на ветке — выцветший, рваный, когда-то явно дорогой. Он поймал себя на том, что автоматически сравнивает цвет — и сердце делает странный провал: оттенок был похож на те ленты, которыми украшали зал к праздникам. Но ткань была чужая. Не та. Не оттуда.
Он продолжал идти.
И чем ближе подходил, тем сильнее становилось ощущение, что его ведёт не цель, а что-то более простое и страшное: воспоминания.
Последний подъём был мягким — холм, поросший травой. Раньше там шёл ухоженный подъезд, камень, фонари, и, если день был праздничный, музыка звучала ещё до того, как увидишь двери.
Теперь — трава. И тишина.
Мар поднялся на вершину, и внизу, между деревьями, увидел то, что искал и чего не хотел видеть одновременно.
Чёрный остов.
Не просто руины — скелет дома, который слишком хорошо помнил форму своей жизни. Обугленные балки торчали, как ребра. Камень потемнел, будто его не просто жгли — его заставили быть мёртвым. Где-то провалились перекрытия, и сквозь дыры видно было небо, которое равнодушно смотрело внутрь.
Мар остановился.
И на секунду в нём поднялось то светлое, что держало его последние дни — цель, смысл, движение вперёд. А потом это светлое столкнулось с реальностью, как лоб о стену.
Вдох.
Пауза.
Шум крови в ушах.
Слишком яркое солнце.
Слишком чёрный дом.
Он не пошёл сразу вниз.
Стоял. Смотрел. Запоминал. Как будто боялся, что если сделает шаг, картинка распадётся — и окажется, что он опять где-то не там, опять в чужом городе, опять в роли, опять в маске.
Но картинка не распадалась.
Она была настоящей.
И именно поэтому следующая мысль пришла странно спокойно:
«Ну здравствуй… дом»
Мар двинулся вниз, к руинам, и трава шуршала под ногами так мягко и так тихо, будто пыталась его не выдавать.
* * *
Мар спускался медленно.
Не потому что боялся — страх был слишком грубым словом для того, что происходило внутри.
Скорее он опасался сделать неверное движение. Как будто здесь, между холмом и руинами, существовал порядок, нарушать который было нельзя, даже если сам порядок давно умер.
Трава под ногами была высокой, мягкой, слишком живой для этого места. Она цеплялась за сапоги, за штанины, за край плаща — не злобно, не жадно, а настойчиво, будто просила: останься, не ходи дальше, здесь больше нечего смотреть.
Мар шёл и чувствовал, как тело само замедляется, как шаги становятся осторожнее, чем нужно человеку, прошедшему полкоролевства в одиночку.
Он ловил себя на странном ощущении — будто не вперед идет, а погружается. Куда-то внутрь, в себя, в прошлое, в боль…
Руины не бросались навстречу.
Они не кричали, не требовали взгляда, не старались впечатлить. Дом просто был — чёрный, осевший, лишённый крыши, с обнажёнными перекрытиями, которые напоминали кости, оставшиеся после слишком долгого пожара. Камень потемнел неравномерно: где-то его выело до серого, где-то он остался почти белым, будто огонь туда не добрался — или не захотел.
Мар остановился у края того, что раньше было подъездной дорожкой.
Он помнил её.
Помнил, как колёса карет оставляли ровные следы после дождя, как гравий хрустел под подошвами гостей, как по утрам здесь пахло влажным камнем и свежими цветами из оранжереи. Теперь от дорожки осталась только форма — линия, угадываемая больше телом - неровностями, что чувствовались через подошву сапог, – чем глазами.
Он не переступал сразу.
Постоял.
Вдохнул воздух — осторожно, словно пробуя его на вкус.
Пахло гарью, но старой, выдохшейся, такой, что уже не жжёт горло, а лишь напоминает о себе где-то на заднем плане. Пахло землёй. Мхом. Влажными листьями. И ещё чем-то — тонким, почти призрачным, от чего внутри болезненно дёрнулось: запахом камня, который долго был домом.
— Глупо, — сказал Мар тихо.
Слово упало в тишину и утонуло, не отразившись.
Он сделал шаг. Потом ещё один.
Чем ближе он подходил, тем сильнее становилось ощущение, что память обгоняет реальность. Взгляд цеплялся за обломок стены — и на миг видел не трещины, а гладкую поверхность с картинами. За провал в полу — и вместо чёрной пустоты всплывал бальный зал, залитый светом, с паркетом, натёртым до зеркального блеска.
Мар моргнул резко.
Реальность вернулась не сразу.
Он вошёл внутрь через то, что раньше было главным входом. Дверей не осталось. Лишь обугленный проём, неровный, с осыпавшимся камнем. Здесь он задержался дольше, чем хотел. Пальцы сами коснулись стены — осторожно, будто проверяя, не горячо ли ещё.
Холодно.
Очень холодно.
Внутри было пусто — и всё же слишком наполнено.
Каждый шаг отзывался глухим эхом не потому, что пространство было большим, а потому что здесь больше некому было разносить звук. Потолка не было, и небо смотрело прямо вниз — бледное, равнодушное, чужое.
Мар шёл медленно, позволяя глазам скользить, не задерживаясь подолгу ни на чём. Он знал: если остановится — воспоминания накроют сильнее, чем он сейчас может выдержать.
Но они всё равно находили его. Ее. Марию. Воспоминания был из той части души, что когда была маленькой дочкой графа Лиренталя.
Вот здесь — остатки лестницы.
Она помнила, как бежала по ней вниз, перепрыгивая через две ступени, когда братья звали ее во двор. Помнила, как однажды оступилась, ударилась коленом, и матушка потом долго ворчала, обрабатывая ссадину, хотя она уверяла, что ничего не болит.
Теперь ступени были обрушены, и между ними росла трава — наглая, уверенная, как всегда бывает с тем, что приходит после людей.
Мар отвернулся.
В другом углу — фрагмент стены, на котором ещё держался кусок лепнины. Линия была знакомой до боли. Он знал этот узор. Знал, где именно когда-то висел гобелен, привезённый из столицы, и как матушка объясняла, что такие вещи не про роскошь, а про память: красота нужна, чтобы напоминать, что мир может быть иным.
— Может, — пробормотал Мар. — Может быть.
Голос прозвучал странно. Не его. Точнее — не совсем.
Он пошёл дальше, и шаги сами привели его туда, куда он идти не собирался.
В сторону сада.
Сад был почти неузнаваем.
Дорожки исчезли, кусты разрослись, деревья давно никто не подрезал. Здесь царила та самая жизнь, которая приходит, когда человеку становится всё равно. И всё же Мар узнавал это место — не по форме, а по телесному знанию: здесь она когда-то пряталась, здесь слушала, как матушка спорит с садовником о новых растениях, здесь братья пытались научить ее держать нож правильно, смеясь и делая вид, что это просто игра.
Он замер.
Смех всплыл слишком отчётливо в собственной голове.
«Мария», — подумал он.
И не оттолкнул мысль.
Он шёл дальше, глубже, туда, где раньше была оранжерея. Каменные основания ещё угадывались, стекла давно не было, но сама форма пространства осталась. И там, в дальнем углу, он увидел их.
Ликорисы.
Они росли беспорядочно, густо, агрессивно — без цветов, без изящества, больше похожие на сорняки, нежели на то, чем когда-то гордилась матушка. Листья были тёмные, плотные, живучие. Они пережили пожар. Пережили годы без ухода. Пережили забвение.
Мар опустился на корточки.
Долго смотрел.
Грудь сжало так, что стало трудно дышать — не резко, не болезненно, а медленно, тягуче, как если бы кто-то осторожно, но упрямо стягивал ремень.
— Выжившие, — сказал он тихо.
Он надел перчатки.
Кожаные, плотные — привычка, выработанная годами. И начал собирать растения аккуратно, методично, до последнего листа, до последней луковицы. Он знал, что делает. Знал, как ядовит сок. Знал, что опасны все части. Знал — и именно поэтому работал спокойно, почти без эмоций.
Когда он закончил, в сумке было тяжело.
Он поднялся, огляделся в последний раз — и почувствовал странную ясность.
Здесь больше нечего было искать. Дом сказал всё, что мог.
Мар повернулся к сохранившемуся спуску в подвал.
И впервые за всё время позволил себе подумать не о прошлом — а о том, что именно он сделает с тем, что выжило.
* * *
Спуск в подвал оказался цел.
Это удивило.
После всего, что случилось с домом, после огня, после лет запустения — подвал держался. Каменные ступени были неровными, стёртыми, но не обрушенными. Будто дом, умирая, всё-таки оставил себе последнее укрытие. Место, куда не пускал огонь. Или куда тот просто не захотел идти.
Мар зажёг фонарь.
Свет лёг неровно, выхватывая из темноты кладку стен, следы копоти, потёки влаги. Воздух был холодным и густым — не затхлым, не мёртвым, а тяжёлым, как бывает в местах, где долго хранили что-то важное и не привыкли часто открывать двери.
Подвал не рушился.
Он ждал.
Мар спустился до конца и остановился.
Тишина здесь была другой. Не открытой, как наверху, где руины смотрели в небо, а сомкнутой, плотной. Как будто пространство стянулось вокруг него и теперь внимательно следило — что он будет делать дальше.
Он поставил фонарь на каменный выступ, огляделся.
Полки вдоль стены уцелели частично. На них — несколько склянок. Пыльных. Пустых. Но целых. Одна — с треснувшим горлышком, другая — с тёмным осадком на дне. Мар взял её, повертел в пальцах, поднёс ближе к свету.
— Ты тоже выжила, — пробормотал он.
Он не сразу начал работать.
Сначала сел на корточки, прислонившись спиной к холодной стене. Камень тянул тепло из тела медленно, терпеливо, как будто напоминал: ты здесь гость. И только тогда тело догнало. Не болью. Усталостью.
Колени ныли. Плечи тянуло. Пальцы дрожали — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы он это заметил. Мар закрыл глаза на несколько вдохов. Не для отдыха — для того, чтобы собрать себя обратно.
— Сейчас, — сказал он тихо. — Не расползайся.
Интересно, когда он начал говорить сам с собой вслух?
И начал.
Ликорисы он доставал по одному. Аккуратно. Без суеты. Как учила матушка — внимательно и аккуратно. Он знал, где резать. Знал, как поведёт себя сок. Знал, какие части опаснее, какие — капризнее. Он помнил, как наблюдал за Авророй Лиренталь. И помнил все действия.
Интересно, а зачем матушке нужен был яд Ликорисов?
Нож шёл мягко.
Сок выступал густой, липкий, почти прозрачный. Запах был едва уловимым — не тревожным, не резким. Если не знать, можно было бы решить, что это просто растение. Обычное. Безобидное.
Мар усмехнулся краем губ.
— Как и мы, — сказал он.
Часть сока он собрал в склянку. Остатки стеблей и листьев выложил на ткань — подсыхать. Порошок будет позже. Не сегодня. Не сейчас. Он не торопился. Время в подвале текло иначе, как будто не имело к миру наверху никакого отношения.
Когда он закончил, руки дрожали от усталости. Случайно порезаться и глупо сдохнуть от собственного же яда не хотелось, поэтому Мар просто нашел место посуше, придвинул к себе фонарь, едва гревший пространство, и обратился к следующему делу.
К бумагам.
Он вынул их из внутреннего кармана плаща и положил рядом, на камень. Бумага была плотная, дорогая. Барон не экономил на том, что считал мелочью. Одни листы были исписаны аккуратно, почти педантично. Другие — нервно, с нажимом, будто рука пыталась догнать мысль.
Мар начал читать не по порядку.
Он всегда так делал.
Сначала — даты. Потом — подписи. Потом — повторяющиеся формулировки. Он искал не факты. Он искал узор. Кто кому писал. Кто кому подчинялся. Где цепочка давала сбой.
Чем дальше он читал, тем яснее становилось: барон Ширли был не тем, кто всё это придумал. Ну конечно же. Он был слишком туп и жаден для такого!
Он был исполнителем.
Приказы приходили извне.
Не от короля напрямую — слишком грубо, слишком заметно.
Они были обёрнуты в правильные слова: «в интересах короны», «ради стабилизации», «во избежание потерь».
Мар тихо хмыкнул.
— Во избежание, — повторил он.
Ширли писал отчёты. Получал золото. Иногда — слишком много. Иногда — слишком вовремя. В одном из писем мелькнула фраза, от которой внутри что-то неприятно щёлкнуло.
Мальчишка из новобранцев.
Без имени. Без звания. Но с резкой пометкой на полях: слишком наблюдательный.
Мар перечитал.
Ещё раз.
— Ты, — сказал он в пустоту. — Ты начал задавать вопросы.
Дальше письма становились короче. Скупее. И в одном из них — фраза, от которой в груди стало пусто:
Контактировал с домами. Не уверен, какими именно.
Домами.
Во множественном числе.
Мар закрыл глаза.
Лиренталь был слишком близко к столице.
Слишком удобен.
Слишком заметен, чтобы не стать жертвой, когда кому-то понадобился пример уничтожения неподвластных. А может мальчишка писал и самому графу Лиренталю?
Он сложил бумаги обратно. Аккуратно. Почти бережно.
В подвале стало холоднее.
Или это просто он это почувствовал, засидевшись на камнях без одеяла и костра.
Мар поднялся, взял фонарь и направился к выходу, не оглядываясь. Он знал: сюда он ещё вернётся. Но не сейчас. Сейчас дом сказал главное.
Наверху, в развалинах, было слишком тихо.
И где-то совсем рядом — он этого ещё не знал — кто-то уже шёл по его следу.
* * *
Мар поднялся из подвала уже другим.
Не потому что узнал нечто новое — наоборот, потому что слишком многое встало на свои места. Такие моменты не озаряют. Они утяжеляют. Делают шаги точнее, дыхание — тише, а выборы — уже совершёнными.
Он вышел на поверхность и сразу понял: он здесь не один.
Это не было ощущением, что тебе сейчас прилетит кинжал прямо в лоб. Не холод между лопаток от чужого взгляда. Не щекотка под кожей.
Скорее — исчезновение фона. То, что делало пространство пространством изменилось.
Ветер, который до этого шевелил траву, вдруг стих. Птицы умолкли. Даже дом, этот мёртвый, обугленный скелет, словно отвернулся — перестал давить своим присутствием, оставив пространство пустым, слишком чистым.
Мар медленно выпрямился. Перевел взгляд туда, откуда чуял точку тишины.
— Выходи, — сказал он спокойно. — Здесь нет смысла прятаться.
Ответа не было.
Прошло несколько секунд. Потом ещё. Мар не отводил взгляд.
И только тогда из-за остатков стены, там, где тень ложилась особенно густо, отделилась фигура.
Паук.
Он выглядел почти так же, как в баронском доме: собранный, спокойный, с тем же выражением лица человека, который никогда не спешит, потому что привык — спешат другие. Плащ потемнел от пыли и золы, но движения оставались выверенными. Экономными. Опасными.
— Ты всё-таки пришёл, — сказал он, будто продолжал разговор, прерванный несколько дней назад.
Мар усмехнулся краем губ.
— А ты всё-таки пошёл за мной.
— Когда я понял, кто убил барона, то быстро выяснил, куда ты направишься, — ответил Паук. — Вопрос был лишь — когда.
Они стояли друг напротив друга, не приближаясь. Между ними лежали руины, трава, обломки — и слишком много общей памяти, чтобы делать вид, будто это случайная встреча.
— Отдай бумаги, — сказал Паук без прелюдий. — И я уйду.
— Нет, — так же спокойно ответил Мар.
Паук прищурился.
— Ты даже не спросишь — зачем?
— Спрошу, — Мар чуть склонил голову. — Но ты всё равно не ответишь.
Молчание подтвердило.
— Тогда слушай, — продолжил Мар. — Мы можем поработать вместе. Недолго. Мне нужно то, что ты знаешь. Тебе — то, что знаю я. Потом каждый пойдёт своей дорогой.
Паук усмехнулся — впервые за всё время.
— Ты всегда был плохим лжецом, Призрак.
— Я не лгу, — пожал плечами Мар. — Я предлагаю.
— Ты предлагаешь использовать меня, — уточнил Паук. — А потом избавиться.
Мар не стал отрицать. Было бы глупо лгать в этом.
— Ты хотел сделать со мной то же самое. С Белым. Я просто быстрее понял правила игры.
Паук смотрел внимательно. Слишком внимательно. Его взгляд скользнул по Мару иначе — задержался, оценивая не позу, а тело, гибкость, то, как распределён вес.
— Ты изменился, — сказал он медленно. — Или… изменилась? Девушка под маской юнца, кто ты этому дому?
Это была не случайная фраза.
Это был крючок.
Паук знал. И знал слишком много. Но только что именно?
— Решай, — ответил Мар. — Или мы говорим дальше. Или ты нападаешь.
Паук вздохнул.
— Жаль, — сказал он. — Ты мог бы быть полезным. По-настоящему.
И шагнул вперёд.
Мар двинулся одновременно.
Первый удар Паук нанёс быстро, почти без замаха — нож шёл снизу, рассчитывая на мгновенный конец. Мар ушёл в сторону слишком плавно для мужчины и слишком естественно для тела, которое привыкло изворачиваться, а не ломиться.
Сталь прошла мимо.
Второй удар был уже с разворота — Паук учился у Белого, и это чувствовалось: давление, ритм, желание загнать в угол. Мар отступал, но не паниковал. Он знал: в прямом столкновении он слабее. Значит, придется хитрить и уворачиваться.
Он нырнул под руку, ударил рукоятью в локоть, услышал глухой хруст — но Паук даже не вскрикнул. Лишь сменил руку.
Боль пришла резко.
Нога подвела — не сразу, а с запозданием. Лезвие вошло глубоко, скользяще, рассчитанно. Не смертельно. Пока.
Мар зашипел сквозь зубы и рухнул на колено, но тут же сделал это частью движения — он перекатился, уходя от следующего удара, и в этом перекате было то, чему Белый никогда не учил: гибкость, текучесть, способность уйти туда, где тебя не ждут.
Паук опоздал лишь на долю секунды.
Этого хватило.
Мар выхватил склянку и плеснул содержимое прямо в лицо.
Сок ликорисов ударил резко, почти без запаха. Паук закричал не сразу — сначала пошатнулся, уронил нож, схватился за лицо, будто пытался содрать с себя кожу.
— Тварь… — прохрипел он.
— Я предупреждал, — сказал Мар и поднялся, хромая.
Он подошёл близко. Слишком близко.
Паук всё ещё пытался дышать, всё ещё сопротивлялся, но яд уже делал своё — жег все, на что попали вязкие капли.
Мар смотрел на него несколько секунд. Без злобы. Без триумфа.
— Жаль, — сказал он тихо. — Ты мог бы быть полезным.
И ударил. Точно. Коротко. В сердце. Тело осело почти сразу.
Мар стоял, тяжело дыша, пока кровь не перестала шуметь в ушах. Потом опустился рядом и начал обыск — быстро, привычно, без сантиментов.
Письма он нашёл во внутреннем кармане плаща.
Плотно сложенные. Защищённые от влаги.
Он читал уже сидя, прислонившись к камню, чувствуя, как боль в ноге пульсирует, но не мешает.
Имена не назывались.
Только намёки. Формулировки. Домá. Связи. Деньги. Страх.
И в одном из писем — аккуратный, сдержанный почерк:
«Я писал не только тебе, брат. Я писал им. Всем, кто должен был услышать. Но ответа не было. Ни от одного дома. Либо письма не дошли. Либо…»
Мар закрыл глаза. Брат. Паук был братом этого новобранца.
Он сложил письма, спрятал их и поднялся — медленно, осторожно.
Дом молчал.
