Начало
Он ушёл от Лиренталя не оглядываясь и всё равно чувствовал спиной холод земли.
Дом остался позади — чёрный остов, который не просил прощения и не давал его. Руины не преследовали. Они просто были. Как факт.
Мар шёл сначала быстро, будто мог оставить всё это на холме, в траве, в запахе старой гари. Лошадь шагала рядом, послушно, тёплым боком под руку, и он ловил себя на том, что значит для него это тепло — слишком многое для того, кто привык жить среди холода. Неужели он начинает привязываться?
«Глупо. – прошлась по затылку собственная мысль. – Но лошадка неплохая».
Письма в сумке били по бедру глухо, ритмично. И, словно бы тоскливо подвывая: что-то, о чем кто-то когда-то не сумел докричаться. Невысказанное.
«С чего вдруг такие мысли? – удивился Мар собственным ассоциациям. – Не до поэзии сейчас, сосредоточься!»
Он заставил себя не думать об этом. Конкретно в данный момент было важнее другое. Нога.
Лезвие Паука вошло чисто, скользяще, как будто разрезал не кожу, а ткань. В моменте боль была короткой вспышкой — такой, которую можно презирать. Он и презрел. В драке боль – это просто факт, на который нельзя обращать внимание. Так еще Белый учил. Если тебе больно – плевать. Вот выполнишь миссию, закончишь задание – тогда и позаботишься о себе.
Бой был закончен. И тело начало настойчиво напоминать о ране. Шаг, второй — и в голени вспухало тяжёлое, тянущее. Мар хмыкнул тихо, раздражённо. Это бесило.
— Не серьёзно, — сказал он вслух и сам же услышал, как фраза звучит слишком убедительно. Прямо как хорошая ложь. – Просто царапина.
Мария в нём молчала и от этого было только неприятнее. Когда Мария молчит, значит, смотрит. Значит, ждёт, когда он сам дойдёт до очевидного и не сможет от этого отвертеться. Иногда его собственная детская часть была умнее взрослого и опытного Призрака.
Он остановился ближе к полудню — не столько потому что хотел, а скорее потому что тело начало сопротивляться. Место выбрал привычное: подлесок, где деревья не слишком густые, чтобы прятаться, и не слишком редкие, чтобы быть видимым. Земля здесь была сухая, мох мягкий, и это раздражало: мягкость была слишком беспечной для него, привыкшего к грязи, камням и неудобствам.
Лошадь Мар привязал так, чтобы та могла пастись и чтобы её не было видно с дороги. Дороги тут почти и не было, но Мар давно не верил в слово «почти».
Он присел, снял сапог. Кожа под штаниной была липкой. Рана успела подсохнуть, но кровь всё равно медленно сочилась.
«Не голубая». – криво усмехнулся Мар. – «Совсем в этой туше аристократичности не осталось».
Мысли были странными. О собственном происхождении он не задумывался уже даже когда это касалось мести. Отчего-то Мар давно прекратил считать себя кем-то благородных кровей. Семья – была. Месть – будет. Прошлое – всплывало не вовремя и больно, словно босиком по крошенному стеклу. Мелкие осколки впиваются глубоко, да вытащить их почти невозможно. И они ноют-ноют-ноют…
Мар тряхнул головой и осторожно закатал ткань выше.
Порез был аккуратный, косой, не широкий. Края уже припухли. Синюшность вокруг казалась слишком тёмной — как у удара, который должен быть сильнее. Он провёл пальцем рядом с раной — не по ней. Тепло.
Слишком тепло.
— Ну и что, — пробормотал он. — Подумаешь. И не такое было.
И снова эта интонация. Как будто он убеждал не себя, а кого-то рядом. Но Мария в голове всё ещё молчала.
Он достал флягу с водой, маленький мешочек с травами и бинт — остатки того, что обычно хватает на любой обычный случай. Любой обычный случай… смешно. У Призрака не бывает обычных случаев, бывают только те, что пока не стали смертельными.
Воду вылил на рану. Она щипнула — и это было хорошо. Щиплет — значит, живое, еще не загноилось. Значит, всё в порядке. Но щипнуло слишком резко.
Мар сцепил зубы, вдохнул коротко и ровно. Не моргнул. Не позволил себе ни звука. Он ненавидел, когда тело требовало внимания, как ребёнок.
— Тихо, — сказал он и не понял, кому.
Трава, которую он растёр в пальцах, пахла горько и сухо. Он не был лекарем, но учился достаточно, чтобы не убиться от собственного ремесла. Белый не любил слабых. Белый не терпел тех, кто умирает от мелочи. Мар считал, что научился не умирать.
Он приложил размятую траву к ране, дождался, пока мерзкий зуд сменится тупым теплом, и аккуратно обмотал бинтом. Потом ещё раз — плотнее. Ещё — так, чтобы ткань держала, но не пережимала кровоток, иначе от онемевшей ноги толку будет еще меньше, чем от больной.
Руки сделали всё спокойно. Автоматически. Даже красиво.
Когда он натянул штанину обратно, тело вдруг дёрнуло — то ли от боли, то ли от раздражения. Мар выругался сквозь зубы, пытаясь удержать реальность на месте. И поднялся, не обращая внимание на чуть поплывшее пространство. Нога подогнулась на мгновение, как будто проверяла его на честность. Он сжал челюсть, выпрямился и сделал шаг. Второй. Третий.
«Хромота почти не заметна» – сказал он себе. Почти.
Лошадь фыркнула, как будто знала лучше и смеялась над глупым человечком. Он сел в седло осторожно — слишком осторожно для того, кто всегда садится одним движением. Слишком медленно. И это было унизительно. Мар почти забыл, как унизительно быть слабым.
Трогаться дальше было неприятно. Каждый толчок седла отдавал в голень тупым ударом, и Мар ловил себя на том, что начинает считать: раз, два, три — не для спокойствия, а чтобы не дать боли занять место в голове. Он никогда не позволял боли быть главной. Если позволишь — она станет хозяином. А у него уже был хозяин. Был. И он не собирался заводить нового, от того-то еле избавился. На миг захотелось взять кинжал и отрезать себе ногу. Всего на миг, и наглая безумная мысль была отметена в сторону.
— Не серьёзно, — повторил он в третий раз хрипло.
Мария наконец пошевелилась внутри — словно тонкая трещинка по стеклу.
«Не серьёзно? Ты уверена?»
Он не ответил.
Не потому что не слышал. Потому что если ответить, придётся признать, что это разговор. А если это разговор, значит, в нём двое. А если двое — значит, он снова раскалывается, сходит с ума, и вот это – уже серьёзно. Нет. Это просто мысли разума. Игра. Ничто.
Он продолжал ехать.
Мир вокруг оставался таким же: трава, ветер, деревья. Но Мар всё время ловил странное ощущение, что фон ведёт себя иначе — как будто пространство прислушивается, как будто после Лиренталя тишина стала плотнее. Или это он сам стал слышать больше? Он поймал себя на мысли, что ищет глазами силуэты — и каждый раз, когда видел тень от ветки, сердце делало короткий скачок, будто там человек.
Паук умер. Он сам видел, как тело осело, как остановилось дыхание. И всё равно разум вёл себя так, будто Паук всё ещё идёт следом.
Хуже, чем трусость, привычка — ожидать, что смерть не окончательна, пока не растворилась в земле.
Мар снова ругнулся — тихо, зло. Лиренталь не отпускал. Не руинами. Не запахом. А тем, что в нём поднялось в подвале — холодная ясность, которая не даёт облегчения. Он думал, что после бумаг Ширли станет легче. Что после писем всё встанет на место, и месть снова будет прямой линией, ясной, четкой – вот цель.
А теперь месть расползалась, как плесень по хлебу. И одновременно с этим расползалось что-то внутри него.
Иногда он ловил себя на том, что мысль начинается как “я”, а заканчивается как “мы”. Иногда — что он смотрит на свои руки и видит не свои. Ладони как у Мара, тонкие, сильные, в мозолях. И память — как у Марии, которую когда-то учили танцевать и держать чашку так, будто чашка тоже принадлежит какому-нибудь знатному роду.
Он моргнул, резко, как будто мог этим стереть лишний слой реальности.
— Прекрати! — сказал он вслух.
Лошадь снова фыркнула.
Мар не был уверен, кому сказал.
Пальцы сами проверили сумку. Письма на месте. Склянки с ядами — на месте. Нож — там, где должен быть. Всё своё. Только тело — как будто не совсем. Нога снова дёрнула болью. Тяжёлой, густой.
Он снова сцепил зубы.
— Не выдумывай. — сказал он, и в голосе была та самая грубость, которой он обычно давил чужих. Только сейчас он давил ею себя.
Мария внутри снова замолчала. И это молчание было хуже любого ответа.
Дальше дорога снова стала дорогой — не тракт, нет, но следы людей попадались чаще. И чем ближе к столице, тем аккуратнее становились мостки через ручьи, тем ровнее — камни под копытами, тем меньше — запаха дикости.
Мар ехал и чувствовал, как под бинтом жара становится больше. Слишком тихо. Слишком тепло. Слишком упрямо.
И впервые за долгое время он поймал себя на мысли, которую обычно не допускал даже на секунду:
А если я всё-таки сдохну… вот так?
Не страшная мысль, но злая. Он сплюнул в сторону, как будто мог выплюнуть её вместе со слюной.
— Я не сдохну, — сказал он вслух. — Не здесь. Не сейчас. Не от такого.
И добавил уже тише, почти себе под нос — без бравады, просто как факт:
— Не имею права.
Лошадь пошла ровнее, будто приняла приказ. Мар же почувствовал, что приказ адресован не ей.
Мысли застыли. Они ощущались холодной вязкой тиной в маленькой речке, что скоро станет болотом. Мар перестал пытаться думать. Он ехал дальше.
Чем ближе к столице, тем сильнее чувствовалось это странное, выхолощенное напряжение пространства. Земля здесь была слишком ухоженной. Даже в маленьких деревеньках. Даже там, где не должно быть заботы. Слишком ровные канавы вдоль дороги, слишком аккуратно убранные поваленные ветки, слишком правильные мостки через ручьи. Как будто кто-то прошёлся и пригладил мир ладонью, заставив его выглядеть пристойно.
Мар не любил такие места. Они всегда что-то скрывали.
Он поймал себя на том, что снова думает о письмах — и на этот раз не как о грузе, а как о системе. Бумага не живёт сама по себе. Бумага идёт по рукам. По дорогам. По людям. У бумаги есть маршрут. И если письма того мальчишки-новобранца не дошли, значит, маршрут был нарушен. Или — что хуже — работал слишком хорошо в нужную кому-то сторону.
— Как вы ходили… — пробормотал он. — Как вас носили…
Голос прозвучал странно, как будто он говорил не с вещами, а с живыми.
«Письма не исчезают сами. Их либо перехватывают, либо ждут» – отозвалась изнутри Мария.
Он скривился.
— Ждут, — повторил он тихо. — Вот это уже интересно.
Если письма перехватывали — значит, была структура. Не один барон. Не один исполнитель. Сеть. Люди, которые знали, какие письма важны, а какие — нет. Люди, у которых были списки. Люди, которые сидели не в грязи, а за столами.
И если солдат писал аристократам…
Мар сжал поводья сильнее, чем нужно. Лошадь мотнула головой недовольно.
— Прости, — буркнул он и тут же разозлился на себя за это слово.
Если солдат писал главным домам, а ответа не было — значит, либо те молчали сознательно, либо письма до них так и не дошли. И вот здесь начиналось то, что Мару не нравилось больше всего: неопределённость. Слишком много вариантов, слишком много “если”.
Он ненавидел “если”.
Яд — проще. Там всё сводилось к дозе, времени и телу. А здесь тела не было. Были только следы. Бумажные. Холодные.
— Значит, надо смотреть, — решил он наконец. — Не гадать. Смотреть.
Мысль легла тяжело, но ровно. Где смотрят на бумагу? Где хранят бумагу?
Гильдии. Информационные. Архивные. Те, что существуют на границе между “ничего не знаю” и “знаю слишком много”.
Мар уже бывал в таких местах. Он их не любил, если только не давали интересного задания. Лишь один раз ему повезло, когда он искал копии приказов на уничтожение Лиренталей. Нашел не все, конечно, но кто-то – писец из того старенького архива, – подсунул ему оригиналы. Но их было мало. Бумаги барона Ширли конкретики тоже не особенно дали. Поэтому да, нужно было терпение. А терпение ему сейчас давалось плохо.
Нога напомнила о себе тянущей болью, будто в ответ на мысли.
— Да знаю я, — огрызнулся он вслух. — Знаю.
Ближайший городок он выбрал без привязки к собственным воспоминаниям. Просто точка на дороге. Достаточно близко к столице, чтобы там была гильдия. Достаточно мелкий, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он вошёл туда под вечер.
Город был… обычный. Именно это настораживало. Дома не бедные, не богатые. Лавки открыты, люди ходят спокойно, но без смеха. Стража есть, но не лезет в глаза. Всё как будто работало. Как должно.
Мар почувствовал, как внутри что-то скользнуло — знакомое ощущение чужого порядка. Того, который держится не на страхе, а на привычке.
Он снял платок с лица, оставив его болтаться на шее. Сейчас он был не Призраком. Сейчас он был просто наёмником, ищущим сведения. Вольным. Уставшим. Немного хромым. Ничего особенного.
Гильдия нашлась быстро. Такие места всегда пахнут одинаково: старой бумагой, чернилами и людьми, которые редко выходят на солнце. Мар остановился на пороге, вдохнул — осторожно, как будто запах мог его выдать.
— Работа есть. — не спросил, сказал он, когда к нему наконец подняли взгляд.
Человек за столом был невзрачный. Именно такой, каким и должен быть. Ни молод, ни стар. Ни добр, ни зол. Лицо человека, который слышал всё и не запомнил ничего лишнего.
— Смотря какая, — ответил тот.
Мар положил на стол монету. Не слишком большую. Не слишком маленькую. С правильным звуком.
— Ищу путь бумаги. Гербовой и простой, — сказал он. — Старой. Военной.
Пауза. Не долгая. Но достаточная, чтобы в ней можно было утонуть, если скажешь лишнее.
— Война давно закончилась, — заметил человек.
— А военные истории — нет, — пожал плечами Мар. — Бумага живёт дольше людей.
Тот посмотрел на него внимательнее. На ногу. На руки. На глаза. Мар позволил. Он умел позволять так, чтобы это выглядело безопасно.
— Всё, что касалось войны, — наконец сказал гильдейский, — ушло в столицу. В архив Азуре. Полный учёт. Полные списки. Приказы, донесения, маршруты корреспонденции. Здесь ничего не осталось.
— Совсем? — уточнил Мар, уже зная ответ.
— Совсем, — кивнули ему. — Слишком много голов полетело, чтобы что-то забыть по дороге.
Мар усмехнулся краем губ.
— Понятно.
Он убрал руку с монетой. Подумал — и добавил вторую. Чуть медленнее.
— А попасть туда можно?
Человек посмотрел на деньги. Потом на Мара.
— Можно, — сказал он. — Если ты кто-то стоящий. Или если у тебя есть разрешение. Или если тебе очень повезёт.
— А если я не кто-то? — спросил Мар.
— Тогда не стоит, — ответили ему честно. – Войти не успеешь, как у короля окажется твоя голова. И не факт, что с телом. И даже не факт, что сам король будет знать о тебе.
Мар кивнул. Это был именно тот ответ, которого он ждал. Он вышел из гильдии, не оглядываясь. Сумка на плече казалась тяжелее, чем раньше. Нога болела сильнее. Но внутри хотя бы появилась цель. Очередная, но точка сосредоточенности.
Азуре. Архив.
Выбора действительно не было.
Мар затянул платок обратно, закрывая лицо, забрался на лошадь и поехал прочь из городка. Нужно было подготовиться, чтобы войти в столицу.
«Ты идёшь туда, где тебя ждут». – тихо шепнула Мария внутри. Или это был просто собственный глас разума?
Он ответил так же тихо, но вслух:
— Я знаю.
Он не поехал на постоялый двор.
Постоялые дворы — это всегда чужие взгляды. Даже если глаза делают вид, что спят. Даже если улыбаются. Даже если говорят: «садись, путник». Это всё равно глаза. И память. А Мар сейчас был слишком… заметный. Не лицом — лицом он умел быть чужим. Телом.
Тело выдавало его самым унизительным способом: хромотой, задержкой в дыхании, тем, как рука иногда сама ложилась на бедро — туда, где уже даже над бинтом было слишком горячо.
Он свернул на пустырь за городом, к линии кустов, где начинался мелкий лесок. Там остановился, дал лошади пастись и сам слез с седла почти аккуратно — как будто аккуратность могла стереть боль.
Платок с лица он не снимал. Не потому что тут кто-то был. Потому что так было проще думать. Под платком мир становился глуше. Безопаснее. Как в могиле, да. В собственной, личной могиле.
Он сел на землю, спиной к стволу, и проверил бинт. Крови почти не было. Это успокоило на несколько мгновений. Он нахмурился и приподнял штанину чуть выше.
Кожа вокруг пореза стала багровой. Не синей — красной, воспалённой. И воспаление расползлось вокруг, в стороны и вверх, как будто кто-то рисовал по венам, подсвечивая их.
Мар смотрел на неё долго. Так долго, что в голове успели подняться два разных голоса — и оба были его.
«Ничего. Просто воспаление. Пройдет».
«Это не должно так выглядеть».
– Так. – выдохнул он тихо. – Так уже было. В рану что-то попало. Травы приложить надо и все пройдет. Когда ножом себе чуть половину руки не оттяпал – прошло и сейчас пройдет.
Мар осторожно потрогал лодыжку. Боль отозвалась тупо, глубоко, как будто внутри поселился камень. Он снова перемотал бинт, подкладывая под него нужную смесь, уже понимая, что перематывать — это как заклеивать дыру в лодке листом бумаги. Нужны были лекарские настойки от воспаления, которых у него не было. Но привычка требовала ритуала: если сделать хоть что-то, значит, ты не беспомощен.
— Не серьёзно, — сказал он без уверенности. Просто по инерции. – Пройдет.
И тут же понял: он повторяет это как Белый повторял “личность — роскошь”. Не потому что верил. Потому что фраза держала границы. Пока она звучит — ты не распадаешься. Пока ты можешь назвать боль “не серьёзной” — ты не признаёшь её власть.
Но проблема ведь на самом деле была в другом. В Азуре он не сможет долго ползти вдоль стен. В Азуре нельзя “переждать”. Столица — это не лес и не баронский дом, где можно пролезть через задний вход и исчезнуть в ночи. Столица устроена так, чтобы ты в ней был на виду — и чтобы тебя могли найти, если захотят.
И теперь у него было два пути.
Первый — правильный.
Спрятаться. Подлечить ногу. Выждать. Найти посредника, документы, разрешение, чужое имя. Сделать всё тонко. Сделать всё так, как должен делать Призрак.
Второй — быстрый.
Войти. Взять. Уйти.
Мар посмотрел на свою ногу и понял, что первый путь уже не его. Не потому что он не хотел быть осторожным. Потому что тело не даст это сделать. Что и было самым мерзким в этой ситуации. Не стража. Не риск быть узнанным. Не архив. Тело.
Ему хотелось ударить себя кулаком по бедру — сильно, чтобы наказать, сорвать злость на том, что подвело. Но это было бы глупо, а он слишком часто видел, как глупость убивает не хуже меча.
Он выдохнул. Долго. Медленно.
Потом достал из сумки одну из склянок — со спиртовой настойкой, купленной у какого-то торговца, которую он берег “на потом”. Настойка была плохая, жгучая, пахла дешёвой травой и чужими руками. Он отпил глоток. Горло обожгло. Желудок сжался. На секунду стало легче — не столько ноге, сколько голове.
— Значит, так, — сказал он вслух, как будто отдавал приказ отряду. – Работаем…
План начал складываться не как “идеальный”, а как единственно возможный.
Войти в город утром, но еще по темноте, в предрассветные часы, когда ворота уже открыты, но охрана слишком сонная. Не через главный тракт, где стража любит скучать и придумывать себе развлечения в виде придирок к каждому проезжему. Через боковой вход, куда стекаются возы, грязь, крики торговцев. Там легче быть “одним из”.
Внутри — не задерживаться.
Не искать ночлега. Не искать еду. Всё это потом. Или никогда.
Архив. Ему нужно знать, как устроен архив.
Гильдейский говорил: полный учёт. Списки. Значит, там есть люди, которые знают, где что лежит. Архивариусы. Писцы. Люди-ключи. А ключи берут в руки.
Он усмехнулся под платком. Грубость решения была почти… спокойной. Даже честной.
«Нож? Кинжал?» – очнулась внутри Мария.
— Нож, — ответил Мар. — Кинжал. И страх. Чем же ещё мне работать?
Ему не нравилось это. Не нравилось, что он собирается действовать так грубо и так шумно. Но если не сделать — он может просто не дойти до своей цели. И тогда вся эта дорога, весь Лиренталь, вся кровь Паука и барона… будет ради того, чтобы сдохнуть в канаве от воспалённой царапины? Ну уж нет!
Мар поднял взгляд на лошадь. Она паслась спокойно. Упрямое, глупое, живое существо, которое пока ещё верило, что мир — это трава и вода.
— У тебя тоже выбора нет, — сказал он ей тихо. — Прости.
«Сентиментальность! Как глупо!» – оборвал Мар сам себя.
Он поднялся, опираясь больше на здоровую ногу. От движения потемнело в глазах. Ненадолго. Он моргнул, переждал, пока мир снова встанет на место.
И тут понял ещё одну вещь.
Ему нужно будет действовать быстро не только из-за стражи. Если он влезет в архив и начнёт копаться, выбирать, читать — он там и сдохнет. Значит, он будет брать вслепую. Сгребать то, что похоже на военное. На приказ. На донесение. На маршрут. Пусть, потом разберётся.
«Если потом будет».
Мысль была холодной и неприятной, но она не пугала. Она лишь отражала реальность.
Мар затянул ремни на сумке так, чтобы она не болталась, не стучала, не выдавала лишним звуком. Проверил нож и кинжалы. Проверил склянки в карманах, чтобы легко было выхватить, но не разбить. Проверил платок — чтобы снимался и одевался легко, а держался крепко, закрывал половину лица, оставляя только глаза.
Глаза — проблема. Алмазные. Слишком светлые. Их трудно спрятать.
Он задумался на секунду, доставая маленький флакон капель. Тот самый настой, который делал радужку темнее, “обычнее”. Он редко пользовался этим — раздражало. Кололо. Да и вот только недавно, когда был Анной, использовал почти каждый день, хотя так опасно делать. Но сейчас выбора не было.
Он капнул.
Глаза защипало. Мир на секунду стал мутнее. Мар замер, переждал, пока резь уйдёт, а когда прошла все выглядело более странным, чем обычно – будто не он смотрит на мир, а мир смотрит на него через тонкую плёнку. Ну хоть видит и на том спасибо.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Пойдём.
Он сел на лошадь и поехал к столице.
Ночь опускалась медленно. Тихо. Без стука.
Мар ехал и считал шаги лошади, как считал пульсацию боли.
Раз, два, три.
Пока считаешь — ты ещё жив.
И где-то на границе этого счёта, на самом дне сознания, всплыло короткое, мерзкое, почти смешное ощущение: он снова идёт туда, где его могут сломать.
Только теперь ломать будет не Белый. Ломать себя будет он сам.
