Прошло три дня. Три дня, которые Дмитрий прожил в состоянии странного, механического оцепенения. Он встретился с адвокатом — молодой, амбициозной женщиной, которая, выслушав его сжатый, эмоционально сухой рассказ, тут же заверила, что «такие дела мы берем, подготовим иск в суд о признании отцовства и разделе имущества, главное — не давать слабину». Он подписал договор, внес аванс. Действия давали иллюзию контроля.
Квартира превратилась в лагерь военного времени. Он собрал все вещи Анны — платья, косметику, книги — и сложил в черные мусорные пакеты, которые выставил в коридор. Потом передумал и затащил обратно, в дальнюю комнату, чтобы не искушать соседей. Вид детской угнетал его, но он не решался ничего там трогать. Это было уже не гнездо, а склад вещественных доказательств. Он почти не спал, питался доставленной пиццей, пил много кофе и изредка — виски, чтобы заглушить навязчивый внутренний диалог. В голове продолжали крутиться одни и те же кадры: белые волосики, ее лицо. И тихий, предательский вопрос, который начал пробиваться сквозь броню гнева: «А что, если…?»
Но он гнал эти мысли прочь. Слишком много было поставлено на кон. Его гордость, его самооценка мужчины, вся его картина мира рухнула бы окончательно, если бы он дал слабину. Он был прав. Он ДОЛЖЕН был быть прав.
Звонок в дверь раздался на четвертый день, утром. Резкий, настойчивый. Дмитрий, в мятых тренировочных штанах и футболке, нехотя побрел открывать, думая, что это курьер или слишком активные свидетели Иеговы.
На пороге стоял его отец.
Николай Петрович не звонил, не предупреждал. Он просто приехал, проехав четыреста километров от своего маленького городка. Он стоял в своем неизменном темно-синем плаще, с небольшой потрепанной дорожной сумкой в руке. Его лицо, изрезанное морщинами, было серьезно и непроницаемо. Он не был похож на разгневанного патриарха. Он выглядел… сосредоточенным. Как человек, приехавший по неотложному делу.
— Папа? — Дмитрий опешил. Они редко виделись, общались по телефону раз в две недели, обсуждая погоду и здоровье. Отец никогда не вмешивался в его жизнь. — Что ты здесь делаешь?
— Впусти, — коротко сказал Николай Петрович, не отвечая на вопрос, и шагнул внутрь.
Он снял плащ, повесил его аккуратно на вешалку, осмотрел прихожую взглядом, который все замечал: пыль, пустые коробки от пиццы на полу в гостиной, общую запущенность. Его взгляд скользнул в сторону открытой двери в детскую, замер на секунду, но он ничего не сказал. Прошел на кухню, сел за стол.
— Садись, — сказал он сыну.
Дмитрий, чувствуя себя вдруг не хозяином, а провинившимся школьником, послушно сел напротив.
— Игорь мне позвонил, — начал отец без предисловий. Голос у него был низкий, глуховатый, без эмоциональных переливов. — Рассказал. Потом я дозвонился до Надежды Петровны. Она в слезах. Говорит, ты с ума сошел, выгнал жену с новорожденным из дома, кричал в роддоме про какого-то альбиноса.
— Она тебе не все рассказала! — вспыхнул Дмитрий, чувствуя, как привычная ярость поднимается из желудка. — Она не сказала, что ее дочь…
— Заткнись, — спокойно, но с такой непререкаемой интонацией перебил его отец, что Дмитрий автоматически сомкнул губы. — Я выслушал их. Теперь слушаю тебя. Ты утверждаешь, что ребенок не твой. На каком основании?
Дмитрий, запинаясь, снова изложил свою «железную» логику: цвет волос, генетика, свои подозрения, странное поведение Анны. Говорил горячо, сбивчиво, пытаясь найти в лице отца поддержку, понимание. Но лицо Николая Петровича оставалось каменным. Когда сын закончил, отец тяжело вздохнул.
— И все? Из-за цвета волос ты устроил жене сцену в роддоме, назвал ее блудницей, отказался от собственного сына?
— Он не мой сын!
— Ты сделал тест ДНК?
— Нет, но…
— Значит, ты не знаешь. Ты предполагаешь. Строишь догадки на песке. И на этих догадках рушишь три жизни. Свою, жены и того младенца, который ни в чем не виноват.
Дмитрий сжал кулаки. Он ждал многого — гнева, упреков, даже пощечины. Но не этой леденящей, беспристрастной констатации.
— Я не буду его воспитывать! Не буду!
— Кто тебя просит его воспитывать прямо сейчас? — отец пристально смотрел на него. — Меня просили кое о чем другом. Собраться. Иди умойся, побрейся, надень нормальную одежду. Мы едем.
— Куда? — насторожился Дмитрий.
— Туда, куда ты боишься ехать. В роддом. Я хочу посмотреть на своего внука.
Эти слова прозвучали как приговор. «Своего внука». Дмитрий вскочил.
— Нет! Я не поеду! Ты не понимаешь…
— Я всё понимаю, — перебил его Николай Петрович, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Я понимаю, что мой сын ведет себя как трус и эгоист. Боится посмотреть правде в глаза. Боится оказаться неправым. Едешь ты со мной добровольно или мне тебя за шкирку тащить? Выбирай.
Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Дмитрий увидел в глазах отца не злость, а нечто худшее — глубокое разочарование и непреклонную решимость. Он понял, что спорить бесполезно. Отец, тихий и молчаливый всю жизнь, встал стеной. И эту стену было не сломить.
— Ладно, — хрипло сказал Дмитрий. — Поедем. Но я ничего не буду говорить. И ты потом пожалеешь.
Он выполнил приказание: умылся, побрился, надел чистую рубашку и джинсы. В машине они молчали всю дорогу. Отец смотрел в окно, Дмитрий, сжимая руль до побеления костяшек, вел машину. Он парковался у роддома уже в третий раз, и с каждым разом это место казалось ему все более враждебным.
Они поднялись на постнатальный этаж. Николай Петрович спросил у медсестры номер палаты Анны Ивановой. Та, узнав Дмитрия, смотрела на него с нескрываемым осуждением, но паспортные данные отца, названные твердым тоном, заставили ее указать дверь.
Дмитрий остался стоять в коридоре, прислонившись к холодной стене. Он не мог заставить себя переступить порог. Он слышал, как отец постучал и вошел. Слышал приглушенные голоса. Голос Анны, дрожащий и испуганный. Потом тишину.
В палате Николай Петрович подошел к кровати. Анна сидела, прижав к себе сверток, ее глаза были полны страха и надежды одновременно.
— Николай Петрович… — выдохнула она.
— Лежи, не вставай, — сказал он мягко. — Как себя чувствуешь? Как малыш?
— Никак… — она расплакалась. — Он не верит… Он сказал такое…
— Я знаю, — отец кивнул. — Я поговорю с ним. А сейчас… можно я посмотрю?
Анна, всхлипывая, осторожно развернула уголок пеленки. Николай Петрович наклонился. Он смотрел не секунду и не две. Он смотрел долго, очень внимательно, не шевелясь. Его лицо оставалось непроницаемым. Потом он выпрямился, обернулся к двери, за которой, он знал, стоял его сын.
— Дмитрий! Зайди сюда.
Тон не допускал возражений. Дмитрий, стиснув зубы, толкнул дверь и вошел. Он не смотрел на Анну. Его взгляд упал на отца.
— Подойди, — сказал Николай Петрович. — Не на жену. Сюда. Ко мне. Посмотри на ребенка.
Дмитрий сделал несколько шагов, остановившись в метре от кровати. Он бросал на сверток короткие, быстрые взгляды, как на что-то опасное.
— Я уже смотрел.
— Нет, ты не смотрел, — голос отца стал тише, но от этого еще весомее. — Ты увидел цвет волос и закрылся. А теперь вглядись. Не в пигмент. В него самого. В лицо. В форму. Отбрось свою глупую, детскую логику и просто посмотри. Как человек. Как отец.
Что-то дрогнуло в Дмитрии. Что-то в тоне отца, в этой невероятной серьезности. Он нехотя, через силу, перевел взгляд на ребенка. Малыш спал, его личико было спокойным. Дмитрий впервые разглядывал его не как абстрактную «улику», а как живое существо. Маленький, вздернутый носик… точно как на детской фотографии Ани, которую он так любил. Форма ушей… странно знакомая. Тонкие, длинные пальчики…
— Не вижу ничего, — пробормотал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
— Тогда посмотри на это, — Николай Петрович достал из внутреннего кармана своего пиджака старый, потертый бумажник на кнопке. Он раскрыл его, порылся в отделе для фотографий и извлек маленькую, пожелтевшую, потрескавшуюся по краям карточку. Он протянул ее сыну.
Дмитрий взял фотографию. На ней была запечатлена девочка лет пяти. Она стояла в саду, в простом светлом платьице, и смеялась. Ее волосы, заплетенные в две тугие косы, были белыми, как первый снег. Совершенно белыми. Ее кожа казалась почти прозрачной, а глаза светились на снимке каким-то неземным, очень светлым оттенком.
— Кто это? — спросил Дмитрий, чувствуя, как у него холодеют кончики пальцев.
— Это твоя тетя. Моя младшая сестра. Леночка. Она умерла, когда ей было шесть. От пневмонии. Это было давно, ты не мог ее знать. Твоя бабушка, моя мама, всегда говорила, что она с неба к нам упала, такая была светлая.
Николай Петрович подошел к кровати, указал на спящего Марка, а затем на фотографию.
— Вглядись, сынок. Вглядись хорошенько.
Дмитрий посмотрел на фото, потом на ребенка. И снова на фото. И мир вокруг него начал медленно, с чудовищным скрежетом, сдвигаться с оси. Черты лица. Овал. Даже что-то в изгибе губ… Сходство было не просто поразительным. Оно было пугающим. Как будто душа той маленькой девочки с фотографии, его никогда не виданной тети, глядела на него из этого крошечного личика.
— Гены — странная штука, — тихо, почти про себя, заговорил отец. — Они спят. Поколениями могут спать. А потом просыпаются. Такой вот салют из прошлого. Это не альбинизм, Дима. У Леночки не было альбинизма, просто такой феноменальный, светлый тип. И врачи тут говорили, у вашего Марка тоже не альбинизм, просто очень светлый младенец. Он потемнеет. Но сейчас… сейчас он — вылитая моя сестра. Твоя кровь. Моя кровь. Наш мальчик.
То, что случилось дальше с Дмитрием, было необъяснимо. Это был не просто мысленный вывод. Это было физическое ощущение. Словно гигантская, давившая на него все эти дни глыба льда вдруг треснула и рассыпалась внутри. А на ее месте открылась бездна. Бездна осознания того, что он натворил.
Он увидел не просто ребенка. Он увидел СВОЕГО сына. Сын, который унаследовал черты его рода, пусть и через поколение. Сын, которого он так ждал и так предал в первую же минуту его жизни. Он увидел лицо Анны — искаженное страданием, но все еще прекрасное, лицо женщины, которую он любил больше жизни и которую публично, жестоко, несправедливо обвинил в самом чудовищном предательстве.
Вся его «железобетонная» логика, все «улики», вся мнимая правота обратились в пыль, в ничто, в жалкий, постыдный фарс. Он не слышал больше ни голоса отца, ни тихого плача Анны. Он слышал только оглушительный рев собственной глупости и жестокости в ушах.
Ноги его подкосились. Он не упал, а опустился на колени прямо на холодный больничный линолеум. Он не дотянулся до кровати, до жены. Он просто опустил голову, уперся лбом в край матраса и зарыдал. Это были не тихие слезы, а тяжелые, надрывные, мужские рыдания, выходящие из самой глубины, из того места, где была вывернута наизнанку душа. Он плакал о потерянном доверии, о нанесенных ранах, о тех днях счастья, которые он сам же и растоптал. Он плакал от стыда, который жг его изнутри сильнее любого огня.
Он чувствовал, как по его спине, по его взъерошенным волосам скользнула чья-то рука. Сначала осторожно, потом тверже. Это была рука отца. Николай Петрович ничего не говорил. Он просто стоял рядом, и его молчаливое присутствие было единственным якорем в этом бушующем море отчаяния.
Потом отец мягко отстранился. Он посмотрел на Анну, кивнул ей, и вышел из палаты, тихо прикрыв дверь. Он оставил их одних — сломленного рыдающего мужчину, плачущую от облегчения и непонятной жалости женщину и их спящего сына, который, не ведая ничего, только что спас свою семью от пропасти. Спас одной лишь своей неуместной, прекрасной, унаследованной чертой
Окончание следует!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало истории по ссылке ниже
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)