Дмитрий не знал, сколько времени он просидел так, на коленях, с головой, погребенной в складках больничного одеяла. Рыдания постепенно сменились глубокими, прерывистыми всхлипами, а потом и вовсе утихли, оставив после себя леденящую пустоту и чувство, будто его вывернули наизнанку и выскребли все содержимое ложкой. Он слышал тихий плач Анны, но не мог поднять на нее глаза. Стыд был физической болью, жгучей и невыносимой.
Первой нарушила тишину она.
— Он уснул, — прошептала Анна, и в ее голосе не было упрека, только бесконечная усталость. — Положи его в кроватку.
Дмитрий поднял голову. Его лицо было опухшим, красным, глаза заплывшие. Он увидел, как она осторожно, дрожащими руками перекладывает сверток в прозрачную пластиковую кроватку на колесиках, стоящую рядом. Движения ее были неуверенными, болезненными. Она только-только начала приходить в себя после родов, а тут еще этот кошмар…
Инстинкт, заглушенный ранее яростью, наконец пробился наружу. Он встал, пошатываясь. Колени затекли. Подошел к ней.
— Давай я… — его голос был хриплым, чужим. — Ты должна лежать.
Он не ждал разрешения. Аккуратно, с невероятной осторожностью, будто имел дело с хрустальной вазой, он взял ее под локоть и помог лечь, поправил подушку. Пальцы его дрожали. Он налил ей воды из графина на тумбочке, подал. Она выпила, не глядя на него.
— Анна… — начал он, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? «Прости»? Это слово было слишком маленьким, слишком ничтожным для той бездны, которую он вырыл между ними. — Я… я не знаю, что со мной случилось. Я был слепым, глупым, жестоким идиотом.
Она закрыла глаза, и по ее щекам снова покатились слезы.
— Ты назвал его «альбиносом». Сказал, что я тебе «подсунула подменыша». Ты кричал так, что он плакал от страха. Ты… ты выгнал нас.
Каждое ее слово было ударом бича. Он стоял, опустив голову, принимая их. Он заслужил гораздо больше.
— Знаю. Я не прошу прощения. Я его не заслуживаю. Но… позволь мне хоть что-то сделать. Позволь отвезти тебя домой. Помогать. Хоть как-то… загладить.
Она молчала долго. Так долго, что он уже решил, что она прогонит его.
— Адвоката уже нанял? — тихо спросила она, не открывая глаз.
Его сердце упало.
— Да. Но я… я все отменю. Сейчас же позвоню.
— Не надо, — она открыла глаза. В них была пустота, которая пугала его больше слез. — Пусть готовит документы. На развод.
— Анна, нет…
— Дмитрий, — она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде была непоколебимая твердость, которой он никогда раньше не видел. Материнство и боль закалили ее за эти несколько дней. — Ты сломал что-то. Что-то очень важное. Не доверие даже. Ты сломал… саму возможность быть рядом в самую трудную минуту. Я рожала твоего сына, а ты в это время строил в голове теорию заговора. Я лежала здесь одна, с новорожденным, а мой муж думал, как бы побыстрее сделать тест ДНК, чтобы «доказать» мою вину. Ты понимаешь? Я не могу это забыть. Я, наверное, никогда не смогу.
Он понял. Это был не просто гнев. Это был смертный приговор их прежним отношениям. И он был вынесен справедливо.
— Тогда… тогда позволь хотя бы помочь сейчас. Как… как друг. Как отец этого ребенка. Я обязан. Я буду делать все, что скажешь. А потом… потом уйду, если захочешь.
В ее глазах мелькнула борьба. Прагматизм боролся с болью. Она была одна, слабая, с ребенком на руках. Ей действительно нужна была помощь. И он был единственным, кто по закону и, как она теперь знала, по крови, был обязан ее оказать.
— Ладно, — выдохнула она. — Поможешь с переездом. Но в квартире… не жить. Ты найдешь себе другое место.
Он кивнул, ощущая в груди новую, острую боль — боль от того, что его условие приняли, но это было поражением. Тем не менее, это был шанс. Маленький, хрупкий шанс что-то начать исправлять.
На следующий день его выписали. Процедура была немой и напряженной. Дмитрий, помня указание отца «собраться», был чист, выбрит, действовал четко. Он привез из дома теплую одежду для Анны и конверт для Марка, который купил еще месяц назад. Он помог ей одеться, пока медсестра оформляла документы. Он не смел брать ребенка на руки, лишь осторожно катил кроватку до лифта, потом до машины. Он установил детское кресло, которое так и не распаковал, изучив инструкцию на ходу.
Дорога домой проходила в гробовой тишине. Анна смотрела в окно, прижимая к себе завернутого в конверт Марка, который мирно спал. Дмитрий вел машину со скоростью 30 км/ч, обливаясь холодным потом каждый раз, когда кто-то подрезал его или сигналил. Каждая кочка на дороге заставляла его вздрагивать. Этот двадцатиминутный путь показался ему самым сложным в его жизни.
И вот они дома. Прихожая, кухня, гостиная — все было таким же, как он оставил, но ощущалось абсолютно иначе. Теперь это была не его крепость, а место, куда он был допущен на птичьих правах. Анна, бледная, прошла прямо в спальню и легла. Ребенок, почувствовав смену обстановки, заплакал.
Начались сумерки нового быта. Дмитрий превратился в безмолвного, сверхэффективного призрака. Он выбросил всю пропавшую еду из холодильника, сходил в магазин, купил простых, полезных продуктов. Сварил куриный бульон, как учила его когда-то Надежда Петровна. Разогрел, аккуратно поставил тарелку с сухариками и чашку на поднос и отнес Анне в комнату. Она молча кивнула.
Ночью раздался первый настоящий крик. Не хныканье, а пронзительный, отчаянный ор, от которого сжималось сердце. Дмитрий, дремавший в одежде на диване в гостиной, вскочил как ошпаренный. Он услышал, как Анна, бормоча что-то успокаивающее, пытается укачать сына. Но крик не стихал. Он подошел к приоткрытой двери спальни.
— Все в порядке? — тихо спросил он.
— Колики, — сквозь слезы ответила Анна. Она сидела на кровати, качая на руках красное от плача личико Марка. Она выглядела на грани полного истощения. — Ничего не помогает.
— Дай мне, — сказал Дмитрий, и это прозвучало не как просьба, а как решение.
Анна посмотрела на него с удивлением и сомнением.
— Ты же никогда…
— Дай, — повторил он мягче.
Она, после секундной борьбы, передала ему тугой, кричащий сверток. Дмитрий взял ребенка. Он был невероятно легким и хрупким. И невероятно громким. Страх сдавить, уронить его был огромен, но больший страх был — не помочь. Он вспомнил что-то из курсов, из статей, которые читал в период ожидания. Тепло. Движение. Белый шум.
Он не пытался укачать его на руках, сидя. Он встал и начал ходить. Неторопливо, ритмично. Из спальни в гостиную и обратно. Он прижал Марка к своей груди, так, чтобы тот слышал стук его сердца. И начал напевать. Не колыбельную, а ту самую глупую, блатную песенку про «купола», которую пел ему его дед, когда Дмитрий был маленьким и не мог уснуть. Он пел ее хриплым, сбивающимся шепотом, навязывая ей какой-то свой, убаюкивающий ритм.
Шли минуты. Пять. Десять. Пятнадцать. Руки и спина Дмитрия ныли от непривычного напряжения. Но он не останавливался. Он просто ходил и пел, полностью сосредоточившись на маленьком, плачущем комочке у своей груди. И постепенно, чудовищный, раздирающий душу крик начал стихать. Перешел в хныканье, потом в всхлипы, потом в тихое сопение. Еще через пять минут Марк затих полностью, его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул, уткнувшись мокрым от слез личиком в Дмитриеву футболку.
Дмитрий осторожно, как сапер, обезвреживающий бомбу, подошел к кроватке, которая теперь стояла у их с Аней кровати, и уложил сына. Накрыл легким одеялом. Простоял рядом еще минуту, слушая его ровное дыхание. И только тогда позволил себе выдохнуть. Он обернулся. Анна сидела на кровати, уставясь на него. В ее глазах стояли слезы, но теперь это были не слезы боли, а чего-то другого, сложного и непонятного.
Он молча кивнул ей и вышел, прикрыв дверь. Его сердце билось чаще от маленькой, но важной победы. Он не спас мир. Он просто убаюкал своего сына. Но в этой простой действии было больше искупления, чем в тысяче извинений.
Так начались их «будни на грани». Дмитрий переселился на раскладной диван в гостиной. Он вставал раньше всех, готовил завтрак, успевал сходить на работу (откуда его, ходячий призрак с темными кругами под глазами, вскоре отправили в неоплачиваемый отпуск по семейным обстоятельствам). Он стирал пеленки, мыл полы, ходил в аптеку. Он стал экспертом по приготовлению смеси (грудное молоко у Анны пропало от стресса), по смене подгузников, по распознаванию плача: «голодный», «мокрый», «колики».
Первые две недели Анна почти не разговаривала с ним. Общение было сведено к минимуму: «Подай», «Включи стирку», «Купи гречку». Дмитрий не лез с разговорами. Он просто делал. Каждое действие было для него кирпичиком в стене, которую он пытался выстроить между своим прошлым позором и возможным будущим.
Однажды, разбирая старые коробки на антресолях, чтобы освободить место для детских вещей, он нашел ту самую фотографию тети Лены. Отец оставил ее ему. Дмитрий купил простую деревянную рамку, вставил в нее пожелтевшую карточку и поставил на комод в гостиной. Рядом он поставил первую фотографию Марка, сделанную в роддоме на его же телефон — красное, недовольное личико. Контраст был разительным, но для Дмитрия они были звеньями одной цепи. Его прошлое и его настоящее, связанные нитью, которую он едва не порвал.
Как-то вечером, когда Марк наконец уснул после долгого дня капризов, а Анна вышла в душ, Дмитрий сидел на кухне с чашкой остывшего кофе. Она вышла, в старом халате, с мокрыми волосами. Она выглядела более живой, чем за все последнее время. Она остановилась в дверном проеме, ее взгляд упал на него, потом скользнул по чистой, прибранной кухне.
— Спасибо, — тихо сказала она. Первое «спасибо» за три недели.
Он вздрогнул, поднял на нее глаза.
— Не за что. Это я должен…
— Нет, — перебила она. — Я не про «должен». Я про то, что ты делаешь. Это… это помогает.
Они смотрели друг на друга через тишину кухни. Впервые за много дней в этом взгляде не было ледяной стены. Была усталость, незажившая рана, но и признание. Признание его усилий. Для Дмитрия это было больше, чем любая награда.
— Как он? — спросила Анна, кивнув в сторону спальни.
— Спит. Дышет ровно.
Она кивнула и вдруг сказала:
— У него сегодня, кажется, первый раз появилась настоящая улыбка. Не во сне. Он смотрел на мобиль и… улыбнулся.
Дмитрий почувствовал, как что-то теплое и болезненное сжалось у него в груди. Он пропустил это. Он пропустил столько первых вещей из-за своей слепоты.
— Правда? — его голос сорвался.
— Да. Ты… завтра, может, тоже увидишь.
Это было приглашение. Не в свою жизнь, нет. Но в жизнь их сына. В его развитие. Дмитрий кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
На следующее утро он, как обычно, принес ей завтрак в постель. Марк уже проснулся и лежал в кроватке, размахивая ручками. Дмитрий замер, с подносом в руках, глядя на него. И в этот момент малыш повернул головку, его мутные еще, но уже более осознанные глазки остановились на отце. И уголки его маленького рта поползли вверх. Не гримаса, не случайное движение. Самая настоящая, широкая, беззубая, невероятная улыбка.
Дмитрий застыл. Поднос в его руках задрожал. Вся боль, весь стыд, все тяжкие труды последних недель — все это в один миг оказалось неважным. Важна была только эта улыбка. Улыбка его сына, обращенная к нему.
Он поставил поднос на тумбочку, опустился на колени у кроватки, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Привет, марсианин, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Папа здесь.
Анна наблюдала за этой сценой, приподнявшись на локте. Она видела, как напряглась его спина, как дрожащей рукой он потянулся, чтобы коснуться крошечной ладошки, и как Марк рефлекторно схватил его палец. Сильный, цепкий хваток.
— Знаешь, — тихо сказал Дмитрий, не отрывая глаз от сына, обращаясь скорее к нему, чем к Анне. — Мне уже все равно, на кого он будет похож когда вырастет. Пусть будет хоть зеленым. Он просто… мой. Наш.
Он не осмелился взглянуть на жену, боясь увидеть в ее глазах отрицание этого «нашего». Но он услышал тихий шорох. И через мгновение ее рука легла ему на плечо. Легко, почти невесомо. Всего на секунду. Потом она убрала ее.
Но этого касания, этой одной секунды молчаливого, хрупкого перемирия, оказалось достаточно. Он сидел на полу у кроватки, палец его был в цепкой хватке сына, а на плече еще чувствовалось легкое, призрачное тепло ее руки. За окном светало. Впереди были бессонные ночи, колики, первые зубки, тонны стирки и миллионы вопросов. И между ними — пропасть из обид и боли, которую еще предстояло как-то залечивать, если это вообще было возможно.
Но в этот момент, в лучах утреннего солнца, падавших на личико улыбающегося младенца, Дмитрий впервые за долгое время почувствовал не боль и не стыд. Он почувствовал хрупкую, едва уловимую, но настоящую надежду. Надежду на то, что возможно, однажды, он снова заслужит право называть этот дом своим. Не словами. Делами
КОНЕЦ
Начало истории ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)