У меня просто кончился бензин. Буквально. Стрелка уперлась в ноль где-то на повороте к его дому. Я выругался, съехал на обочину и пошёл пешком. Дождь только прекратился, асфальт блестел, как мокрая кожица лука. И вот я, дурак, плюхаюсь по лужам к брату за душевной поддержкой. Какая ирония.
Дверь была приоткрыта. Я толкнул её ногой.
— Миша, тут у меня форс-мажор! — крикнул я в прихожую.
Из гостиной донёсся резкий, придушенный звук — будто кто-то с дивана упал. И смех. Не тот, что сейчас. Он только что оборвался, но его эхо ещё висело в воздухе. Знаете, как бывает: заходишь в комнату, а там только что смеялись, и ты это чувствуешь кожей.
Я прошел в дверь. И все.
На диване сидел Михаил. Рядом, впритык, Аня, моя жена. Пальто её было сброшено на пол. На столе — не чашки. Два бокала. В одном — остаток вина, густой, как кровь. Книга лежала под ножкой стола, чтобы тот не шатался. Использовали, видимо.
Михаил медленно, слишком медленно, убрал руку. Не со своего колена. Со её руки, которая лежала у него на колене.
— Олег, — сказала Аня. Один только слог. И всё.
Я посмотрел на брата.
— Объясняй. Быстро.
Михаил провёл рукой по лицу, звук щетины был противно громким.
— Всё не так, как кажется.
— Блестяще, — я расхохотался. Это был сухой, трескучий звук. — Прямо цитатник штампов открыл. Дальше что? «Мы просто разговаривали»?
— Мы и правда разговаривали! — Аня вскочила, голос сорвался на высокой ноте. — Ты же сам никогда меня не слушаешь! Ты дома — это немой укор в углу! Я задыхаюсь!
— И что, — я сделал шаг вперёд, они оба инстинктивно отклонились назад, как единое целое, — он тебе кислородную маску выдал? Или какую другую?
— Олег, хватит, — голос Михаила попытался обрести братскую, старшую твердость. Не вышло. Прогнулся. — Она пришла в отчаянии. Я не мог не выслушать.
— Выслушать. Ясно. А бокалы — для лучшего аудиовосприятия? А её пальто на полу — чтобы не мешало твоему слуху? Интересная методика.
В комнате пахло не братом. Не его сигаретами и старой бумагой. Пахло ею. Её духами, её шампунем. Этот запах был здесь, как дома. Он въелся в шторы.
— Ты всё превращаешь в грязь, — прошептала Аня. В её глазах стояли слёзы. Злости или стыда — я не различал уже.
— Я? Это я? — Мне вдруг страшно захотелось разбить что-нибудь. Но я сжал руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была ясной и чёткой. — Я работаю как лошадь, чтобы у нас всё было. А ты в это время… что? Ищешь понимания у моего брата? В его гостиной? При свечах?
— Свечи не зажигали, — тупо сказал Михаил.
Мы оба посмотрели на него. Он сам, кажется, не понял, зачем это сказал.
— Ну слава богу, — я кивнул. — Значит, всё в рамках приличий. Моральный кодекс строителя братского вампирства не нарушен.
— Ты всегда так! — взвизгнула Аня. — Шуточки! Сарказм! Чтоб не показывать, что тебе вообще что-то небезразлично!
— А что, по-твоему, я должен сейчас делать? — мой голос наконец сорвался, стал громким и чужим. — Рыдать? Упасть на колени? Или maybe, как в кино, дать ему в челюсть? Вы бы, наверное, это оценили. Красиво. Драматично. А потом он бы меня, агрессора, простил, а ты ушла бы к нему, жертве обстоятельств. Отличный сценарий.
Михаил поднялся. Он был выше меня.
— Всё. Прекрати. Успокойся.
— Не говори мне «успокойся», — я прошипел. — Ты лишился на это права. Ровно в тот момент, когда её рука оказалась у тебя на колене. Или раньше. Может, когда вы впервые «просто поговорили»?
Он не ответил. Он смотрел куда-то мимо меня, на дверь. Ждал, наверное, когда я уйду. Чтобы они могли обсудить, какой я неадекват.
Аня подобрала пальто с пола. Движение было каким-то стыдливым, будто она поднимала не одежду, а доказательство.
— Я не хотела тебе зла, Олег.
— Знаешь, что самое смешное? — я почувствовал, как гнев схлынул, оставив после себя пустоту, холодную и лёгкую. — Я верю. Ты не хотела мне зла. Ты просто хотела чего-то для себя. А я и Миша — так, фон. Декорации. Вот он и вышел на первый план. Логично.
Я больше не видел смысла что-то говорить. Все слова уже прозвучали. Осталась только материя их поступка — грубая, неудобная, воняющая дешёвым вином и предательством.
Я развернулся и пошёл к выходу.
— Куда ты? — резко спросил Михаил. В его голосе прорвалась тревога. Не за меня. За неё. За то, что теперь с ней делать.
— Бензин покупать, — не оборачиваясь, бросил я. — Машина встала. Такси, видимо, вызывать. У вас, наверное, дела.
Я вышел, не закрыв дверь. Пусть проветривается. Пусть этот их смешанный запах выдует нахуй.
На улице я достал телефон. Позвонил в службу такси. Ждал, слушая, как где-то капает с крыши. Ровно, методично. Потом сел в машину и стал смотреть на братский дом. Окно гостиной светилось жёлтым. Тени за шторами не двигались. Они сидели там. Вместе. Теперь уже официально. Благодаря мне.
И вот что я вам скажу. В тот момент я не думал о любви, о потере, о доверии. Я думал о бытовухе. Где ночует наш кот? Кому достанется кофемашина? Как сказать общим друзьям, чтобы они не лезли с вопросами? И главное — что я буду делать завтра? Не через год. Завтра.
Предательство — оно ведь не про громкие сцены. Оно про тихий, технический развод жизней. Про раздел имущества воспоминаний. И самый странный вопрос, который у меня сейчас есть, не «почему они так поступили». А…
Как вы думаете, что обиднее в такой ситуации: сам факт измены или вот это вот жуткое, приземлённое «разгребание последствий» в одиночку? И сталкивались ли вы с тем, что после шока начинаешь думать не о чувствах, а о самых дурацких практических деталях?