Знаете, бывают дни, когда ты возвращаешься домой и чувствуешь себя выжатым лимоном. Не в плохом смысле, а просто — всё, пустота. План на вечер кристаллизуется сам собой: пижама, что-то немыслемое из холодильника на ужин и сериал, где ничего не надо понимать. Я был на полпути к этому благородному состоянию, когда зазвонил телефон.
— Слышь, живой? — в трубке бухтел знакомый голос. Это был Макс. Мы с ним учились на одном потоке, а теперь он главный поставщик абсурдных новостей из моей прежней жизни.
— Еле дышу, — честно ответил я, прижимая плечом телефон, чтобы наконец снять ботинки.
— Не расслабляйся. Я в пяти минутах от тебя, в «Берлоге». Заказал два рамена. Один, по старой памяти, с твоим любимым топингом — лишней порцией свинины. Он остывает, а я грущу.
«Берлога» — крохотная лапшичная, куда мы с ним захаживали, когда у обоих были проблемы посерьёзнее мировых. Туда шли не за атмосферой, а за тем, чтобы громко хлебать лапшу и не думать ни о чём.
— Ладно, — сдался я. — Держи мой рамен. Через десять минут я.
Я думал, что главным событием вечера станет та самая лишняя порция свинины. Как же я ошибался.
---
Макс сидел на высоком табурете у стойки и с серьезным видом изучал этикетку на бутылке соевого соуса. Увидев меня, он хлопнул ладонью по соседнему стулу.
— Наконец-то! Мой желудок уже начал подавать сигналы бедствия. Держи.
Он пододвинул ко мне огромную пиалу. Пар поднимался от неё ароматным облаком. Я взял палочки, и мы на пару минут погрузились в важное дело — правильно размешать лапшу. И вот, в промежутке между первым согревающим глотком бульона и нанизыванием на палочки первой порции свинины, я поднял глаза и посмотрел вглубь зала. Там, в самом углу, за столом, стоявшем под огромным чучелом лося (да, в «Берлоге» именно такой интерьер), сидела Света.
Моя Света. Вернее, не совсем моя уже, но и не совсем чужая. Та самая, которая две недели назад, глядя куда-то мимо меня, сказала: «Я задыхаюсь. Мне нужно пространство, чтобы понять». Пространство, судя по всему, находилось в этом углу, под стеклянным взглядом лося. И его она делила с мужчиной. Он что-то рассказывал, жестикулируя, а она смеялась. Закрывая рот ладонью, как делала всегда, когда смеялась от души. Этому смеху я учился месяцами.
— Макс, — сказал я, и голос мой прозвучал странно ровно.
— М-м? — он с набитым ртом повернулся ко мне.
— Не оборачивайся резко. Прямо за тобой, под лосем. Смотри краем глаза.
Макс сделал вид, что поправляет стул, и бросил беглый взгляд в ту сторону. Он замер. Потом медленно повернулся ко мне, тщательно пережевывая.
— Ну ты ж ё… — выдохнул он, когда справился с лапшой. — Это же…
— Да, — кивнул я. — Она самая. В процессе «понимания».
Внутри у меня не закипело. Не заколотилось. Просто сел какой-то тяжёлый, холодный ком. И стало очень тихо. Не поэтической тишиной, а как в самолёте при наборе высоты — давит на уши.
— Слушай, — Макс понизил голос до конспиративного шёпота, хотя гремел посудой так, будто объявлял войну. — Давай стратегически сманем. Сейчас я нечаянно уроню эту бутылку, мы под шумок…
— Нет, — перебил я. Мне даже понравилась твёрдость в собственном голосе. — Я свой рамен доем. Он слишком хорош, чтобы бросать из-за неё.
Макс посмотрел на меня с новым интересом.
— Серьёзно?
— Абсолютно. Ешь давай, а то остынет.
Мы снова взялись за палочки. Но теперь в воздухе висело нечто осязаемое. Макс первым не выдержал.
— Ну и как ощущения? Если честно.
— Странные, — сказал я, ловя гриб. — Представь, ты годами носишь в кармане какой-то камень. Он мешает, оттягивает подол, но ты к нему привык. А потом раз — и вынимаешь его. И понимаешь, что это вообще-то не алмаз, а кусок шлака. И носил-то его зря.
— Поэтично, — хмыкнул Макс. — А в реальности-то что? Не колбасит?
Я прислушался к себе.
— Нет. Больше злость на себя. Как я мог так долго верить в эту её «неопределённость»? Это же было так очевидно.
— Не кости себя, — Макс махнул палочками. — Все мы в какой-то момент верим, что наша уникальная любовная история победит законы физики. А она, зараза, всегда побеждает. Лапшой хочешь?
Он протянул мне из своей пиалы длинную прядку. Я взял. Это был какой-то древний, дружеский ритуал. И он сработал лучше любой психотерапии.
Наша беседа, конечно, уже не была прежней. Мы то и дело сбивались. Макс, пытаясь меня развлечь, пустился в рассказ о своём новом соседе-альтисте, который репетирует только ночью.
— …и представляешь, в три ночи начинает этот «Летучий голландец»! Я стучу по батарее, а он, гад, открывает окно и кричит: «Извините, вдохновение!» Я…
Макс внезапно умолк. Его взгляд снова скользнул за мою спину.
— Твоя, — коротко сообщил он, — направляется сюда. Идёт одна.
Я не обернулся. Просто положил палочки на край пиалы. Послышались шаги, лёгкий стук каблуков по бетонному полу. Потом она остановилась рядом.
— Кирилл… Привет. Я… я не знала, что ты здесь.
Я наконец поднял на неё глаза. На ней была та самая рыжая кофта, в которой она уехала от меня в тот последний раз.
— Привет, Света, — сказал я. — Я, в отличие от тебя, знал, что я здесь. С самого начала.
Она покраснела. Не от стыда, а от быстрой, деловой ярости.
— Это не то, что ты подумал.
— А что я подумал? — искренне поинтересовался я. — Что ты, нуждаясь в пространстве для глубоких размышлений, решила поразмышлять над раменом с незнакомым мужчиной? Да, я именно так и подумал. И, кажется, не ошибся.
Макс под столом одобрительно ткнул меня коленом.
— Мы просто друзья! — выпалила она, но голос её звучал заученно и плоско.
— Отлично, — кивнул я. — Я вот тоже с другом. Видишь? И мы едим лапшу. Без подтекстов. Весело и непринуждённо. Советую.
Она постояла ещё секунду, ища, что сказать. Но все её «нужды», «пространства» и «непонимания себя» повисли в воздухе, беспомощные и смешные на фоне простого факта: она была здесь с другим. А я — со своим раменом и другом.
— Ладно, — буркнула она. — Потом поговорим.
— Не стоит, — довольно громко сказал Макс, не глядя на неё, а тщательно выбирая кусочек мяса. — Все важные разговоры уже состоялись.
Она развернулась и ушла. Мы с Максом молча наблюдали, как она возвращается к своему столику, быстро говорит что-то тому парню, они бросают деньги на стол и уходят, недоев.
Дверь захлопнулась. Я взял свои палочки снова.
— Спасибо, — сказал я Максу.
— За что? Я вообще-то хотел посмотреть, как ты в него своим стулом запустишь. Было бы эпично.
— Не сомневаюсь. Но это было лучше.
Мы доели в тишине, если не считать чавканья Макса. Когда пиалы опустели, он откинулся на спинку стула.
— Ну что, главный герой? Каковы дальнейшие планы? Не хочешь пройтись, а то я от этой свинины сейчас лопну.
Мы вышли на улицу. Вечерний воздух был резким и холодным. Я глубоко вдохнул.
— Знаешь что меня бесит больше всего? — сказал я, глядя на проплывающие фары.
— Что?
— Что я сейчас должен чувствовать освобождение. Или опустошение. Или желание напиться. А я чувствую… голод. Снова. Этот чёртов рамен только разжёг аппетит.
Макс расхохотался.
— Вот это по-нашему! Значит, не всё потеряно. Поехали ко мне, у меня там пельмени заветные в морозилке лежат, самолепные. И горилка для сугреву.
— Ты же за рулём.
— А ты — нет. Поехали, пельмени ждут. И я им уже месяц как обещал достойную пару.
Пока мы шли к его машине, я засунул руки в карманы куртки. В правом нащупал что-то круглое и маленькое. Я вытащил. Это был чек из автомастерской, смятый в плотный шарик. Мы с Светой были там три месяца назад, меняли ей резину. Она тогда злилась, что пришлось ждать, а я скатал этот чек и швырнул ей в сумку со словами: «На память о самом скучном свидании в твоей жизни». Она тогда надула губки, а потом рассмеялась.
Я развернул бумажку. Чернила почти стёрлись. Я скомкал её снова, подошёл к урне и бросил туда. Без замаха, без мыслей. Просто потому, что она была мусором.
— Что это было? — спросил Макс, заводия машину.
— Старый билет в никуда, — ответил я, пристёгиваясь. — Куда эти пельмени-то, говоришь?
---
Мы так и не поехали к Максу. Вместо этого мы объехали полгорода в поисках той самой шаурмичной, что работала до шести утра, как в наши студенческие годы. Не нашли её. Вместо неё обнаружили новый бар с настольным хоккеем. Проиграли ему все деньги, которые были в мелочи. А потом, в четыре утра, я таки поел его пельменей. Они и правда были отменными.
На следующий день, ближе к вечеру, пришло сообщение. Длинное, витиеватое, про ошибки, страх и «давай всё обсудим». Я прочитал его, стоя в очереди в автомойке. Солнце слепило глаза. Я стёр его и поставил телефон на зарядку. Потом заказал «Премиум-мойку с воском», хотя всегда брал самый дешёвый вариант. Просто потому, что мог.
В тот вечер в «Берлоге» я ничего не решил. Ничего не осознал глобально. Я просто увидел правду — грубую, не прикрытую красивыми словами. И оказалось, что смотреть на неё не больно. Просто… интересно. Как на старую, надоевшую картинку, которую наконец-то вынесли из комнаты. А что повесить на стену — я пока не знал. Но уже точно понимал, что выбор будет только за мной.
---
А у вас был момент, когда всё стало настолько ясно, что даже спорить не хотелось? Не с человеком, а с самой жизнью. Поделитесь в комментариях — что это была за ситуация и что вы сделали первым делом после того, как всё поняли? И подписывайтесь на канал — тут мы часто разговариваем о том, как слышать себя сквозь шум чужих ожиданий.