Часть 10. Глава 85
Из-под тела Парфёновой донесся глухой, прерывистый звук.
– Всё? – хрипло, будто сквозь пелену, спросил снизу разведчик. В его голосе не было надежды, лишь измождённая готовность принять любой ответ.
Валя приподнялась, отряхивая с плеч крошки кирпича и снег. Её руки дрожали от выброса адреналина, но голос она взяла под контроль, сделав его твёрдым и ровным.
– Всё, браток. Отстрелялся этот танкист косоглазый. Последний рывок.
И они пошли. Уже не бежали, а почти неслись, собрав последние силы, подгоняемые животным желанием вырваться из этого открытого поля смерти. Скат, увидев их из-за угла, метнулся навстречу, схватил передние ручки носилок, и втроём они почти вбросили тяжёлую ношу в раскрытые двери «таблетки».
Водитель, обежав машину, впрыгнул в кабину, даже не захлопнув двери до конца, и видавшая виды тачка натужно рванула с места, далеко отбрасывая перемешанный с грязью снег, уносясь прочь от этого проклятого места. Вражеский танкист больше не стрелял. «Может, снаряды кончились?» – подумала Валя, но реальность оказалась куда драматичнее: сквозь грязное стекло задней двери она увидела, как прямо на бронированного монстра то ли американского, то ли немецкого происхождения с неба спикировал дрон-камикадзе.
Ярко вспыхнуло, а затем гулко ухнуло. Машина мгновенно утонула в огненном шаре, а потом «таблетка» подпрыгнула, и Парфёновой пришлось крепче вцепиться в приваренную к стене ручку, чтобы не приложиться головой об потолок. Но радость в душе мелькнула: всё-таки получил этот упёртый стрелок по заслугам.
Сразу после этого в прыгающем и кренящемся салоне Валя и Лира, не сговариваясь, начали выполнять отлаженный алгоритм спасения. Парфёнова, стоя на коленях, вскрывала упаковки с капельницами, её пальцы, казалось, сами находили вену на холодной, восковой руке. Лира, пристегнувшись ремнем к скобе у борта, готовила шприцы с кровоостанавливающими препаратами, её взгляд был прикован к лицу раненого.
Медсёстры пытались согреть его, укрыв своими же куртками поверх одеяла, терли ему руки. Но с каждым километром, с каждым ударом сердца, пытающимся гонять кровь сквозь разбитые сосуды, жизнь покидала бойца. Его глаза, такие полные страха ещё недавно, стали стеклянными, туманными, взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь потолок «таблетки». Он тихо скончался у них на руках, не доехав буквально ста метров, прямо у КПП эваковзвода, когда машина уже замедляла ход. Его последний, едва слышный выдох смешался в тесном пространстве с запахом лекарств, сгоревшего пороха, мокрой земли и крови.
Валя молча, почти машинально, закрыла ему веки. Потом откинулась на борт, вытерла ладонью лицо, оставив на щеке грязную полосу. Тысячи людей прошли перед её глазами за три с лишним года, но этот воин, так отчаянно боявшийся быть брошенным, этот тихий, хриплый шёпот «не кидайте», врезался в память и теперь воспринимался, как свежая рана.
К вечеру, когда бригада Парфёновой только начала приходить в себя, – сегодня Док решил их больше никуда не отправлять, оставив работать в расположении, – с передовой доставили еще «трёхсотого». Он был из группы, попавшей в засаду, и несколько суток выбирался к своим, ползком, с раздробленным осколком локтевым суставом. Боль была настолько невыносимой, что даже его волевое, закалённое в боях лицо искажалось неконтролируемым спазмом при малейшем движении, а губы в кровь искусаны от сдерживаемых стонов. Он лежал, сжавшись в комок, его здоровое рука впивалась в край носилок, суставы побелели.
Док, осмотрев рану, молча кивнул Вале.
– Проводниковую анестезию плечевого сплетения под УЗИ, – твёрдо решил он.
Парфёнова быстро подкатила портативный аппарат, за изобретение которого, была уверена, кто-то должен был обязательно получить Нобелевскую премию мира. «Вот кто настоящий миротворец, – думала она. – А не все эти пафосные политиканы, которые только умеют языком трепать».
В полумраке палатки, под треск дизель-генератора за стеной, развернулась операция, напоминавшая ювелирную работу. Валя ассистировала: обработала поле, подала иглу, зафиксировала руку бойца в нужном положении. На экране ультразвукового аппарата, в чёрно-белых, пульсирующих глубинах тканей, чётко вырисовывались призрачные силуэты – нервные стволы, похожие на тонкие туннели, и тёмные русла сосудов.
Док осторожно водил датчиком, его взгляд был абсолютно сосредоточен. Затем, ювелирно, под постоянным визуальным контролем, он ввёл анестетик точно в цель, минуя артерию.
– Держись, боец. Сейчас станет намного легче, – сказал он глухим из-за маски голосом.
Прошло несколько томительных минут. И вдруг – чудо. Напряжение, та свинцовая маска боли, что сковала лицо солдата, начала таять. Мышцы щёк, лба, шеи постепенно расслабились. Он осторожно, с недоверием человека, привыкшего к страданию, пошевелил пальцами травмированной руки. Ничего. Ни вспышки белого огня, ни рвущего душу спазма.
– Боль… – прошептал он, и его голос звучал осипло, но уже без той животной хрипоты. – Она уходит. Спасибо.
В его глазах, налитых страданием всего секунду назад, появилось что-то вроде изумления, растерянности и той чистой, почти детской благодарности, что дороже любых слов. Это был редкий, драгоценный момент, когда медики смогли не просто вытащить человека с того света, куда, как ему казалось, он угодил при жизни, но и даровать передышку, островок тишины в аду непрекращающейся боли. В такие минуты они снова становились просто врачами, творящими своё маленькое, но великое дело.
Закончив операцию, – точнее, лишь подготовительную часть, поскольку требовалось вмешательство других хирургов и куда более точного оборудования, – Док распорядился, чтобы «трёхсотого» первым же рейсом, пока действует анестезия, отправили дальше в тыл. Он попросил доставить его в ту медчасть, где служит хирургом Дмитрий Соболев. Добавил при этом, что лучшего специалиста не встречал, а повидал их немало. «Ему бы в Бурденко или Вишневского работать», – сказал задумчиво.
Ночь прошла в тяжёлом забытьи, и уже рано утром в расположение эваковзвода прибыла на двух квадроциклах группа бойцов. С одного из них они сняли своего товарища и быстро повели в блиндаж, оборудованный в подвале бывшей, – мало что от нее осталось, – школы.
– Очередной любитель не носить шлем, – сухо, без эмоций, констатировала Валя, с первых секунд оценив картину. Боец шёл сам, правда, его вели под руки, и ноги заплетались, как у пьяного. Взгляд был отсутствующим, блуждающим где-то в пустоте, не фокусируясь на лицах. На вопросы отвечал бессвязным набором звуков, только кажущихся словами, но лишённых смысла.
– Правосторонний неполный гемипарез, сенсорная афазия, – поставил диагноз Док, проверяя реакции. – Осколок или контузионная волна сделали своё дело.
«Трёхсотый» оказался практически неконтактен, его сознание медленно, как в трясину, погружалось в сопор, несмотря на все их попытки его растормошить. Работа закипела автоматически, но атмосфера в смотровой была тяжёлой. Сказывалось присутствие штурмовиков, еще не отошедших от пыла недавнего боя и потому нервных, даже несколько агрессивных.
– Давление стабильное, пульс ровный, – отчеканила Лира, пока они вдвоём с Валей готовили раненого к срочной отправке. – В стабильной гемодинамике.
– Быстрая эвакуация в нейрохирургию. Десять минут на подготовку, – распорядился Док.
Когда санитары уже заносили носилки к машине, Лира обернулась к бойцам, ожидавшим у дверей. Их лица были напряжены, испуганны этой внезапной немотой товарища. Они молча и хмуро посмотрели на медсестру, ожидая вердикта.
– Отправим вашего парня в тыл. Им займутся нейрохирурги. В наших условиях оказать ему полноценную помощь нет возможности, – спокойно сказала Парфёнова. – Что с ним случилось?
– Рядом «комик» ударил, – прозвучал короткий ответ.
– А почему он у вас без шлема был? Потерял по дороге? – уточнила Валя.
– Нет, говорил, голова потеет, жарко в нём, предпочитал вязаную шапку носить, – хмуро добавил один из штурмовиков.
– В общем, скажу вам так, парни, – произнесла Парфёнова, и её голос, обычно спокойный, прозвучал с холодной, режущей стальной интонацией. – Запомните сами и передайте своим. Всем. Носите шлемы. Всегда. Каждый раз, когда выходите из укрытия. И неважно, чтобы только на небо посмотреть или по нужде. В нынешних условиях самые частые ранения – головы и шеи. Всем ясно?
– Так точно, – за всех ответил один.
Остальные бойцы молча, сурово кивнули. Они поняли. Цена урока была сейчас перед их глазами – молодой парень, который, возможно, уже никогда не сможет толком говорить или управлять своим сильным телом. Глупая, никому не нужная цена, уплаченная им из-за своей беспечности.
К вечеру в эваковзвод доставили раненого с необычным сопроводительным листом. Парфёнова, дремавшая на складной койке в углу, услышала возбуждённый голос дежурного санитара:
– Валя, Лира, идите смотреть на чудо! Скат, ты тоже!
Они вышли в смотровую, освещённую лампой на аккумуляторе. На носилках лежал боец. Молодой парень, лет двадцати пяти, худющий до прозрачности, с впалыми щеками и запавшими глазами. Но они, тёмные, глубоко сидящие, были живыми и сознательными. Он следил за их движениями, пытался даже слабо улыбнуться.
– Что за чудо? – хрипло спросила Парфёнова, беря из рук санитара потрёпанный листок.
– Ранен в поясничную область семь суток назад, – прочитала она вслух и замерла. Она подняла взгляд на медика, доставившего его, молоденького фельдшера из соседнего подразделения. – Семь? Опечатка? Может, семь часов?
– Нет, Валя, – фельдшер покачал головой, его лицо тоже выражало недоверие к фактам. – Ровно семь суток. По их докладу, осколок прошёл навылет через брюшную полость. Они отходили с позиции под огнём, потеряли его из виду, думали – убит. А он… выбирался. Прятался в развалинах, полз, сам как-то перевязывался тряпками. Нашли только сегодня утром в полузасыпанном подвале, почти без пульса, но в сознании. Сразу вывезли.
В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением печки-буржуйки. Лира первой пришла в себя, взяла стетоскоп. Они осторожно, вдвоём, начали осмотр. Картина была жуткой и невероятной одновременно. Температура, конечно, зашкаливала, в области раны – признаки мощного воспаления, организм на пределе. Но парень был в сознании, более-менее адекватен, даже пытался односложно отвечать на вопросы. Его тело, против всех законов медицины, физики и простой логики, держалось. Оно отказалось сдаваться.
– Это… не просто случай, – тихо, почти про себя, произнесла Лира, пока они готовили его к срочной эвакуации в прифронтовой госпиталь, где уже ждала операционная. – Это рекорд человеческого духа.
Валя, устанавливая катетер для инфузии, поймала взгляд бойца. В глубине этих тёмных глаз горела какая-то упрямая, тусклая, но не гаснущая искра.
– Терпи, богатырь, – сказала она, и её голос, обычно жёсткий и деловой, смягчился. – Скоро врачи в госпитале разберутся. Ты уже самое страшное прошёл.
Боец слабо, едва заметно кивнул. Когда санитары бережно грузили носилки в ожидавшую «таблетку» для дальнего рейса, Скат, обычно скупой на слова и эмоции, стоял в стороне. Он молча наблюдал, как брезент закрывают, как машина заводится. И когда фары выхватили из темноты колдобины на дороге, он перекрестился широким, резким жестом.
– Помолимся за парня, – глухо бросил он в ночную тишину, и это прозвучало не как ритуал, а как констатация факта: здесь было место чуду, а значит, и высшим силам.
Вечером, в тесной, пропахшей дымом и лекарствами комнатке, которую называли почему-то на морской манер кубриком, они пили крепкий, почти чёрный чай. Молчали. Далеко снаружи снова гудела, как отдалённый гром, артиллерия – начинался очередной ночной обмен «приветами».