Восьмой месяц беременности — это когда ты уже не помещаешься в дверной проём боком, когда спишь сидя, потому что лежать невозможно, и когда каждый шаг даётся с трудом. Я стояла посреди нашей трёхкомнатной квартиры на Ленинском проспекте и смотрела, как Андрей швыряет мои вещи в два старых чемодана.
— Собирай быстрее, — бросил он, даже не оборачиваясь. — Такси уже едет.
Я не могла поверить, что это происходит на самом деле. Ещё вчера мы ужинали вместе, он гладил мой живот и говорил что-то про имя для девочки. А сегодня утром всё изменилось. Просто так. Одним звонком.
— Андрей, давай поговорим... — начала я, но он резко выпрямился и посмотрел на меня так, будто я ему чужая.
— Не надо. Всё уже решено. Наташа вчера позвонила. Она вернулась.
Наташа. Его бывшая жена. Та самая, которая год назад ушла к итальянцу и переехала в Милан. Та самая, о которой он клялся, что забыл навсегда.
— И что? — Мой голос прозвучал тише, чем я хотела. — Она вернулась, и теперь я должна уйти? С твоим ребёнком?
Он швырнул в чемодан мои кофты, не разбирая, какие чистые, какие грязные.
— Это не обсуждается, Полина. Я всё взвесил. С Наташей у нас история, понимаешь? Пять лет брака. А с тобой... это была ошибка.
Ошибка. Он назвал наши полтора года ошибкой. Я опустилась на диван — не потому что хотела, а потому что ноги не держали. Живот тяжело давил вниз, малышка толкалась изнутри, словно спрашивала: "Мама, что происходит?"
— Ты говорил, что любишь меня, — выдавила я. — Говорил, что хочешь этого ребёнка.
Андрей наконец обернулся. На его лице не было ни капли сожаления — только какая-то холодная решимость.
— Я много чего говорил. Люди меняются. Обстоятельства меняются.
Он застегнул чемодан, потом второй. Я сидела и смотрела на него, пытаясь найти хоть что-то знакомое в этом человеке. Куда делся тот Андрей, который полтора года назад ждал меня после работы с цветами? Который водил в театры, готовил завтраки, читал мне стихи Бродского перед сном?
— А деньги? — спросила я тихо. — Роды, врачи... Мне на что жить?
Он полез в карман пиджака, достал конверт и швырнул на журнальный столик.
— Здесь пятьдесят тысяч. Этого хватит. Дальше как-нибудь сама.
Пятьдесят тысяч. На роды, на первые месяцы с младенцем, на съём жилья. Он что, издевался?
— Ты не можешь так поступить, — сказала я громче. — У меня восьмой месяц! Понимаешь? Я не могу таскать чемоданы, искать квартиру...
— Можешь, — оборвал он. — К матери поедешь. Или к подругам. У тебя же полно подруг было.
Я встала — медленно, придерживаясь за спинку дивана. Подошла к нему ближе. Хотела заглянуть в глаза, найти там хоть что-то человеческое.
— Андрей, это твой ребёнок. Наша дочка. Ты понимаешь, что отказываешься от собственного ребёнка?
Он отвернулся, посмотрел в окно. За стеклом шёл мокрый октябрьский снег, машины внизу ползли в пробках, город жил своей жизнью, не замечая, как рушится моя.
— Я ничего не понимаю и не хочу понимать, — выдохнул он. — Наташа приехала. Она хочет вернуться. Мы обсудили всё. Она простила меня. Мы начнём заново.
— А я?
— А ты... — он повернулся ко мне, и я увидела, что ему всё равно. Просто всё равно. — Ты справишься как-нибудь. Женщины всегда справляются.
В дверь позвонили. Такси. Андрей открыл дверь, вынес чемоданы в подъезд. Я стояла посреди квартиры — своей квартиры, где прожила больше года, где выбирала обои, цветы на балконе сажала, где узнала о беременности.
— Полина, иди, — позвал он из коридора. — Водитель ждать не будет.
Я взяла сумочку с документами, телефон. Натянула куртку — она уже не застёгивалась на животе. Прошла мимо него к лифту, не глядя. Он нажал кнопку вызова, мы стояли рядом и молчали.
— Ты подлец, — сказала я тихо, когда двери лифта открылись. — Трусливый подлец.
Он не ответил. Просто затащил чемоданы в кабину и нажал кнопку первого этажа. Лифт поехал вниз, я смотрела на цифры над дверью: 14, 13, 12... С каждым этажом прошлая жизнь оставалась всё дальше.
Таксист — мужчина лет пятидесяти с добрым лицом — помог погрузить вещи в багажник.
— Куда везти? — спросил он, покосившись на мой живот.
Куда везти? Я не знала. Мама жила в Подмосковье, в маленькой двушке с моим младшим братом. Места там не было. Подруги... Какие подруги? За полтора года с Андреем я растеряла всех. Он не любил, когда я с кем-то встречалась, говорил, что ему хватает моего общества.
— На Таганку, — выдавила я первое, что пришло в голову. — На улицу Воронцовскую.
Там жила Дарья — моя бывшая коллега. Мы не виделись месяцев восемь, но надеяться больше было не на кого.
Машина тронулась. Я обернулась — Андрей стоял у подъезда, смотрел нам вслед. Лицо его ничего не выражало. Он просто стоял и ждал, когда мы исчезнем из виду.
Мы поехали по Ленинскому к центру. Дождь со снегом хлестал по стёклам, дворники скрипели, радио бубнило что-то про политику. Я смотрела в окно на серый город и думала: что теперь? Что делать?
— Сама? — спросил таксист минут через пятнадцать.
— Что?
— Рожать сама собираешься? Без мужа?
Я кивнула, не в силах говорить. Комок в горле душил, слёзы подступали, но я держалась. Не хватало ещё при незнакомом человеке разреветься.
— Ничего, — сказал он. — Я жену свою тоже бросил когда-то. С двумя детьми. Дурак был молодой. Теперь вот внуков не вижу — она не даёт. Правильно делает.
Он замолчал, сосредоточился на дороге. Мы свернули на Садовое кольцо, поползли в пробке. Москва задыхалась в своём вечном хаосе: автобусы, маршрутки, нервные водители, спешащие куда-то люди.
У дома Дарьи я расплатилась — отдала таксисту тысячу из тех денег, что дал Андрей. Он помог вытащить чемоданы, посмотрел на меня с сочувствием.
— Держитесь, — сказал он. — Главное — ребёночек родится здоровый.
Я кивнула, и он уехал. Я осталась одна на тротуаре с двумя чемоданами и животом размером с арбуз. Позвонила Дарье. Раз, второй, третий. Сбросила. Написала в мессенджер: "Даш, я около твоего дома. Можно подняться?"
Прошло минуты три. Потом пять. Я уже решила, что она не ответит, но телефон ожил.
"Полина? Ты серьёзно сейчас около дома? Что случилось?"
"Долго объяснять. Можно к тебе?"
Ещё минута молчания.
"Поднимайся. Третий этаж, квартира 12."
Я поволокла чемоданы к подъезду. Один, потом второй. Живот тянул вниз, в пояснице ломило, но я упрямо тащила вещи. В подъезде воняло кошками и сыростью. Лифта не было. Я начала подниматься — ступенька за ступенькой, таща за собой чемодан. Через пролёт остановилась — дышать стало тяжело, сердце колотилось.
"Господи, — думала я, — только бы не роды сейчас. Только не здесь."
Дарья встретила меня на площадке второго этажа. Она спустилась сама, увидела меня, и лицо её изменилось — стало мягче.
— Ты что творишь? — она схватила один чемодан. — Ты же беременная! Тебе нельзя тяжести таскать!
Мы поднялись наверх. В её квартире пахло кофе и чем-то сладким — печеньем, наверное. Маленькая однушка, заставленная книгами, цветами на подоконниках, фотографиями в рамках. Уютно.
Я рухнула на диван и наконец разревелась. Просто разревелась, как маленькая девочка — некрасиво, громко, с соплями и икотой. Дарья села рядом, обняла меня, не спрашивая ничего. Просто молчала и гладила по спине.
— Он выгнал меня, — выдавила я сквозь слёзы. — Просто так. Его бывшая вернулась... и он выгнал меня.
Дарья молчала. Потом встала, принесла воды, бумажные платки.
— Пей, — скомандовала она. — И дыши. Глубоко. Тебе нельзя нервничать — ребёнку плохо.
Я пила воду маленькими глотками. Малышка внутри толкалась, беспокоилась. Я положила руку на живот, пытаясь успокоить её, успокоить себя.
— Можно я у тебя пару дней поживу? — спросила я. — Пока не найду, куда деться.
Дарья посмотрела на меня долгим взглядом.
— Полина, ты у меня можешь жить, сколько нужно. Но давай начистоту: что ты планируешь делать?
— Не знаю, — призналась я. — Правда не знаю.
За окном темнело. Москва зажигала огни — миллионы окон, миллионы жизней. А я сидела в чужой квартире, беременная, брошенная, без денег, без работы, без будущего.
"Что я теперь буду делать?" — крутилось в голове.
Но ответа не было.
Соня родилась через три недели. Ночью, как и положено всем драматичным событиям в моей жизни. Схватки начались в два часа, а в шесть утра я уже держала на руках маленький сопящий комочек с красным сморщенным личиком.
Дарья была со мной. Она не спала всю ночь, таскалась по роддому, приносила воду, держала за руку, когда было больно. Мама приехать не смогла — брат слёг с ангиной, оставить его было не с кем.
Я лежала в палате на шестом этаже роддома на Опарина и смотрела на дочку. Она спала в прозрачной пластиковой люльке рядом с кроватью. Такая маленькая, беззащитная. Три килограмма двести граммов. Пятьдесят два сантиметра. Моя девочка.
И я понимала: теперь я за неё в ответе. Только я.
На третий день после родов в палату вошла медсестра.
— Бабакова, к вам посетитель.
Я подумала — Дарья. Или мама всё-таки вырвалась. Но в дверях появился Андрей.
Он стоял с букетом белых роз, в дорогом пальто, выглаженный, при галстуке. Словно пришёл не к бывшей любовнице с новорождённым ребёнком, а на деловую встречу.
— Привет, — сказал он неуверенно.
Я молчала. Просто смотрела на него и молчала. Соня зашевелилась в люльке, заворчала — проголодалась.
— Можно войти? — спросил он.
— А разве ты не вошёл уже?
Он прошёл в палату, положил цветы на тумбочку. Посмотрел на Соню. Лицо его на секунду смягчилось — совсем чуть-чуть.
— Девочка?
— Да.
— Как назвала?
— София. Соня.
Он кивнул, сунул руки в карманы пальто. Мы стояли по разные стороны люльки и молчали. В коридоре кто-то смеялся, тележка с бельём грохотала, жизнь шла своим чередом.
— Зачем ты пришёл? — спросила я наконец.
Андрей вздохнул.
— Полина, я... Я хотел увидеть ребёнка. И поговорить с тобой.
— Поговорить, — повторила я. — Отлично. Говори.
Он замялся, потёр переносицу.
— С Наташей не сложилось. Она уехала обратно. Через неделю после того, как ты... ушла.
Я рассмеялась. Невесело так, сухо.
— И что? Ты думал, я обрадуюсь? Брошусь тебе на шею?
— Нет, я просто... — он запнулся. — Я хочу помогать. Финансово. Ребёнку нужны вещи, питание...
— Не нужна нам твоя помощь, — отрезала я. — Мы справимся.
"Мы справимся". Откуда эта уверенность взялась — не знаю. Но сказала твёрдо.
Андрей сделал шаг ближе.
— Полина, не будь дурой. У тебя нет работы, нет жилья. На что ты собираешься растить ребёнка?
— На свои деньги. Я найду работу.
— Какую работу? С грудным младенцем? — он повысил голос. — Ты хоть понимаешь, во что ввязалась?
Соня заплакала. Громко, требовательно. Я взяла её на руки, прижала к себе. Она сразу затихла, уткнулась носом в моё плечо.
— Понимаю, — сказала я тихо. — Прекрасно понимаю. Ты можешь идти.
— Я хочу видеть ребёнка, — выпалил он. — Имею право.
— Право? — Я посмотрела на него так, что он отступил. — Ты потерял все права, когда выгнал меня на восьмом месяце. Когда назвал нас ошибкой.
— Я был неправ...
— Заткнись, — я не кричала, но голос мой звучал жёстко. — Просто заткнись и уйди. Нам с Соней ты не нужен.
Он стоял, открыв рот. Потом развернулся и вышел. Даже не попрощался. Розы остались лежать на тумбочке — белые, красивые, бесполезные.
Я села на кровать, качая Соню. Слёзы капали на её розовую шапочку, но я не могла остановиться. Всё, что копилось внутри эти недели, прорвалось наружу.
Через месяц я нашла работу. Удалённую, копирайтером в небольшое агентство. Платили немного, но хватало на съём комнаты в коммуналке на Преображенке и на памперсы со смесью.
Дарья помогала с Соней, когда могла. Мама приезжала по выходным. Мы крутились, как могли.
А потом случилось то, что случилось.
Я шла из магазина с пакетами — молочная смесь, подгузники, детский крем. Коляску толкала одной рукой, сумки висели на ручках. Ноябрь, слякоть, холодный ветер в лицо.
У светофора на Комсомольской площади я увидела их.
Андрей и Наташа. Они шли под одним зонтом, она смеялась, запрокинув голову, он обнимал её за плечи. На ней была шуба — дорогая, светлая. На нём то самое пальто, в котором он приходил в роддом.
Они меня не видели. Прошли мимо, направляясь к метро.
Что-то екнуло внутри. Злость, обида, боль — всё вместе.
Я сделала три шага вперёд и окликнула его:
— Андрей!
Он обернулся. Лицо его вытянулось. Наташа посмотрела на меня, потом на коляску, потом на него. Всё поняла за секунду.
— Это кто? — спросила она, не повышая голоса.
— Наташа, давай пройдём дальше, — он попытался увести её, но она вырвалась.
— Это кто? — повторила она громче.
Я подтолкнула коляску ближе. Соня спала, укутанная в розовый комбинезон.
— Я — Полина, — сказала я. — А это ваша общая проблема, от которой он так хотел избавиться.
Наташа побледнела. Посмотрела на Андрея.
— Ты говорил, что у тебя никого не было. Что ты ждал меня.
— Это недоразумение, — начал он. — Наташа, это ничего не значило...
— Ничего не значило? — Я шагнула ближе. — Полтора года — это ничего? Ребёнок — это ничего?
Прохожие начали оборачиваться. Кто-то остановился, наблюдая за сценой. Мне было всё равно.
— Он выгнал меня на восьмом месяце беременности, — сказала я Наташе прямо в лицо. — Когда ты ему позвонила. Дал пятьдесят тысяч и вышвырнул из квартиры. Вот такой он мужчина.
Наташа смотрела на Андрея. Лицо её исказилось.
— Ты... ты правда это сделал?
— Слушай, там всё было не так... — он пытался оправдаться, но она уже развернулась и пошла прочь.
Андрей бросился за ней. Я осталась стоять под снегом, который начал падать крупными хлопьями. Соня проснулась и заплакала.
— Тише, солнышко, — прошептала я, качая коляску. — Тише. Мы с тобой сильнее их всех.
Я развернула коляску и пошла домой. Не в ту сторону, где они скрылись, а в свою — к Преображенке, к нашей маленькой комнате в коммуналке. К жизни, которую я строила сама, по кирпичику.
Через полгода я перешла на новую работу — редактором в онлайн-журнал. Платили больше, график гибкий. Мама взяла Соню к себе на две недели, чтобы я могла спокойно работать. Дарья помогала по вечерам.
Я научилась жить без Андрея. Без его денег, без его помощи, без него самого. Оказалось — можно. Трудно, но можно.
Соня росла улыбчивой и спокойной. У неё были мои глаза и мой характер — упрямый, цепкий. Она не сдавалась, когда учились переворачиваться. Не плакала, когда резались зубы. Боролась.
Как и я.
А Андрей... Я видела его ещё раз — случайно, в торговом центре. Он был один, постаревший, с потухшим взглядом. Мы посмотрели друг на друга через толпу покупателей, и я ничего не почувствовала. Ни боли, ни злости, ни жалости. Просто пустоту.
Я взяла Соню за ручку — она уже ходила, моя годовалая девочка — и мы пошли дальше. К своей жизни. К своему будущему.
Без него.