— Твоя мамаша опять всё съела! Приехала час назад — холодильник пустой, как после нашествия саранчи!
Стакан с силой ударился о кафель, разлетелся на мелкие осколки. Вероника стояла посреди кухни, красная, взъерошенная, и Артём знал — началось. Опять началось.
— Ника, успокойся...
— Успокоиться? — она развернулась к нему, глаза блестели от ярости. — Там был ужин! Целая курица! Салат! Я три часа готовила, понимаешь? Три! А она... она просто пришла и...
Артём молчал. Что он мог сказать? Мать действительно приезжала. Он видел её утром — Валентина Степановна ворвалась в их квартиру как ураган, в своём розовом пуховике, растянутом на её массивной фигуре, с огромной сумкой через плечо.
— Сынок! — прокричала она ещё с порога. — Я ненадолго, проездом! Скоро уезжаю, просто решила заглянуть.
Заглянуть. Артём усмехнулся тогда про себя. Мать никогда не заглядывала просто так. Она врывалась, оккупировала, переставляла вещи, давала советы, которых никто не просил, и... ела. Боже, как она ела.
— Она даже торт съела, — голос Вероники дрожал. — Понимаешь? Тот самый, который я пекла для Светы. У неё завтра день рождения!
Артём сглотнул. Торт. Он помнил, как Ника возилась с ним вчера до поздней ночи, взбивала крем, украшала клубникой. Торт был её гордостью.
— Может, не весь...
— Весь! — выкрикнула Вероника. — Осталась одна жалкая полоска с края! Она даже не постеснялась!
Валентина Степановна в этот момент вышла из гостиной, вытирая рот салфеткой. На её широком лице играла довольная улыбка.
— Ой, детки, что за шум? — она окинула взглядом осколки на полу. — Вероночка, милая, надо аккуратнее с посудой. У меня дома ни одного стакана за двадцать лет не разбилось.
Ника замерла. Артём видел, как напрягся её силуэт, как сжались кулаки. Сейчас взорвётся.
— Валентина Степановна, — начала она ровным, ледяным тоном, — вы съели наш ужин.
— Ужин? — мать наклонила голову, изображая удивление. — Ах, эту курочку? Да она же просто стояла в холодильнике! Я подумала, что вы её не доели с обеда. Мне же надо было чем-то перекусить после дороги, а готовить не хотелось вас беспокоить.
— Перекусить, — повторила Вероника. — Курица на четыре порции — это перекусить?
— Ну, я же не знала! — Валентина развела руками, и её голос приобрёл обиженные нотки. — К тому же, Артёмушка, скажи своей жене, что свекровь — гость в доме. А гостей принято кормить, а не упрекать!
Вот оно. Артём закрыл глаза. Классический приём матери — переход в наступление через обиду. Она всегда так делала, с детства. Сначала что-то натворит, а потом превращается в жертву.
— Мама, ты могла бы спросить...
— Спросить? — она всплеснула руками. — Спросить разрешения поесть в доме собственного сына? Да что вы себе позволяете!
Вероника рассмеялась. Это был короткий, истеричный смех, от которого по спине Артёма побежали мурашки.
— Знаете что, Валентина Степановна? А вы не задумывались, почему ваш сын вас почти не приглашает в гости?
Повисла пауза. Мать побледнела, потом покраснела.
— Как ты смеешь...
— Я смею, — Ника сделала шаг вперёд. — Потому что я устала. Устала от того, что каждый ваш визит превращается в катастрофу. Вы приезжаете, переворачиваете всё вверх дном, едите всё подряд, раздаёте советы направо и налево, а потом ещё обижаетесь!
— Артём! — взвизгнула мать. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает? Это твоя жена оскорбляет меня, твою мать!
Артём стоял между двумя женщинами своей жизни и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал — что бы он ни сказал, будет неправильно.
— Мама, может, правда не стоило...
— Ах вот как! — Валентина схватилась за сердце театральным жестом. — Значит, ты на её стороне! Я всю жизнь тебя растила, одна, без отца, вкалывала на двух работах, а ты... ты выбираешь её!
— Никто никого не выбирает, — устало сказал Артём. — Просто надо было согласовать...
— А торт? — не отступала Вероника. — Торт вы тоже «согласовали»? Или просто увидели и решили, что он тоже ничей?
Валентина фыркнула.
— Торт был невкусный. Крем кислый, бисквит сухой. Я вам даже услугу оказала, съев его. Представляете, как бы вы опозорились перед гостями с таким тортом?
Что-то щёлкнуло в голове Артёма. Он посмотрел на мать — на её самодовольное лицо, на то, как она вытирает крошки с полной груди, на то, как её глаза хитро блестят. И вдруг он увидел. Увидел то, что, возможно, понимал давно, но не хотел признавать.
Она делала это специально.
Не просто ела — она опустошала их дом, их жизнь, их пространство. Она приезжала не чтобы увидеть сына, а чтобы напомнить — кто здесь главный. Кто имеет право. Кто был первым.
— Мам, — медленно произнёс он, — а почему ты на самом деле приехала?
— Что? — она моргнула.
— Ты же говорила, что у тебя поездка. Куда ты едешь?
Валентина замялась. Секунду, другую.
— К Вере Николаевне... в гости...
— Вера Николаевна живёт в противоположном конце города, — тихо сказал Артём. — Через нас никакой дороги к ней нет.
Молчание. Только часы на стене отсчитывали секунды.
— Да твоя мама с катушек съехала! — выдохнула Вероника, и в её голосе была не злость, а изумление. — Она специально сюда приехала, перевернула весь дом и опустошила холодильник. Специально!
Валентина выпрямилась. Маска обиженной матери слетела, и на её лице появилось что-то новое. Холодное. Расчётливое.
— Ну и что с того? — она скрестила руки на груди. — Это всё равно мой сын. Мой дом. И никакая выскочка не отберёт его у меня.
Артём почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. Он смотрел на мать — эту полную женщину в растянутом свитере, с размазанной помадой, и не узнавал её. Или, может быть, узнавал впервые по-настоящему...
Через час квартира превратилась в филиал преисподней.
Артём сидел на диване в спальне, зажав уши руками, но это не помогало. Музыка гремела так, что вибрировали стены. Женский визг перекрывал даже басы.
— Как она посмела? — Вероника металась по комнате, как загнанный зверь. — Она привела сюда своих подружек! В наш дом! Без спроса!
Валентина Степановна, как оказалось, не собиралась уезжать. Более того — через сорок минут после скандала в дверь позвонили. На пороге стояли три женщины её возраста, с пакетами, бутылками и пронзительными голосами.
— Валечка! — взвизгнула одна, крашенная в огненно-рыжий цвет. — Ты же говорила, у тебя сын с женой на дачу уехали!
— Уедут, — холодно бросила Валентина, не глядя на Артёма. — Или останутся. Мне всё равно. Это мой праздник.
— Какой праздник? — не выдержала Вероника.
— А какая разница? — мать пожала плечами. — Повод всегда найдётся. Девочки, проходите!
И они прошли. Галина — та самая рыжая, с голосом, от которого закладывало уши. Людмила — худая, как палка, в леопардовом платье. И Зинаида — бывшая соседка, которую Артём помнил ещё с детства и всегда ненавидел за её привычку совать нос в чужие дела.
— Артёмочка! — Зинаида впилась в него взглядом, от которого хотелось спрятаться. — Какой ты большой вырос! А я тебя ещё в пелёнках помню!
Они захватили гостиную. Стол мгновенно покрылся закусками, которые они принесли с собой — колбаса, сыр, какие-то салаты в контейнерах. Бутылки с вином выстроились в ряд. Валентина включила музыку на полную громкость — старые хиты девяностых, которые она обожала.
— Мам, может, потише? — попробовал Артём. — Соседи...
— Соседи пусть радуются! — рявкнула Галина. — Веселье — это хорошо! Валь, наливай!
Они налили. Выпили. Ещё. И ещё раз.
Где-то к десяти вечера начались танцы. Четыре немолодые женщины прыгали посреди гостиной, размахивали руками, визжали. Валентина тряслась всем телом в такт музыке, её лицо покраснело, волосы растрепались.
— Красотки! — орала Галина. — Нам всем по двадцать!
Людмила споткнулась о ковёр, взмахнула руками и рухнула прямо на сервант. Раздался оглушительный звон — полка с посудой не выдержала. Тарелки, бокалы, ваза — всё полетело вниз.
— Упс! — хихикнула Людмила, поднимаясь. — Извините!
— Это же бабушкин сервиз! — Вероника выбежала из спальни, побледневшая. — Вы... вы его разбили!
— Ой, ну подумаешь, — отмахнулась Валентина. — Старьё. Купите новый.
— Старьё?! — голос Ники сорвался на крик. — Это был подарок моей бабушки! Единственное, что у меня от неё осталось!
— Тогда надо было не в сервант складывать, а в сейф, — хмыкнула Зинаида. — Валь, давай ещё нальём!
Артём почувствовал, как внутри закипает злость. Он подошёл к музыкальному центру и выключил музыку.
— Всё. Хватит. Вы немедленно уходите отсюда.
Наступила тишина. Четыре пары глаз уставились на него.
— Что? — Валентина сощурилась. — Ты что себе позволяешь?
— Я позволяю себе выгнать вас из моей квартиры, — твёрдо сказал Артём. — Вы разнесли здесь всё, разбили вещи моей жены...
— Ой, какой принципиальный! — Зинаида поднялась, качаясь. Она была пьяная. — Валюша, а у тебя сын-то строгий вырос!
Она подошла ближе, слишком близко. Артём почувствовал запах дешёвых духов и вина.
— А мужчина-то видный, — Зинаида провела пальцем по его груди. — Спортивный. Валь, ты не говорила, что он такой... аппетитный.
— Отойдите, — Артём отступил, но Зинаида шла за ним.
— Не стесняйся, милый, — она облизнула губы. — Я могла бы показать тебе такое... Твоя жёнушка и не мечтала...
— Хватит! — Вероника влетела между ними, оттолкнула Зинаиду. — Убирайтесь! Все! Немедленно!
— Ах ты... — Зинаида покачнулась. — Да кто ты такая, чтобы мне указывать?
И тут из ванной донёсся громкий треск, а следом — звук льющейся воды.
— Ой, девочки! — высунулась Галина, виноватая. — Кажется, я тут что-то сломала...
Артём бросился в ванную. Унитаз. Треснул пополам. Вода хлестала из трубы, разливалась по полу.
— Я просто хотела присесть... — лепетала Галина. — Он сам как-то...
Артём закрыл кран. Вода остановилась, но пол уже превратился в болото. Он медленно обернулся. В дверях стояла мать, и на её лице не было ни капли раскаяния. Только торжество.
— Теперь будет повод сделать ремонт, — весело сказала она. — А то у вас тут всё такое старое...
Что-то оборвалось в голове Артёма. Он шагнул к матери, и в его голосе звучала сталь:
— Валентина Степановна. Собирайте своих подруг и уходите. Сейчас же. Иначе я вызову полицию.
— Ты не посмеешь...
— Попробуй меня, — холодно сказал он. — И чтобы я больше никогда... слышишь? Никогда тебя здесь не видел.
В его глазах было что-то такое, что даже Валентина дрогнула. Впервые за всю жизнь — дрогнула перед собственным сыном.
Валентина медленно выпрямилась, и маска торжества сползла с её лица. На секунду — всего на секунду — Артём увидел в её глазах растерянность, почти испуг. Но мать быстро взяла себя в руки.
— Хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Раз так... Девочки, собираемся.
Галина, Людмила и Зинаида засуетились, хватая сумки, допивая остатки вина из бокалов. Людмила ещё попыталась что-то сказать, но Зинаида дёрнула её за рукав.
— Пошли, пошли. Валь, ты с нами?
Валентина Степановна натянула свой розовый пуховик, застегнула молнию резким движением. Подошла к Артёму вплотную — так близко, что он почувствовал её тяжёлое дыхание.
— Ты пожалеешь, — прошептала она. — Я твоя мать. Единственная. И когда-нибудь ты поймёшь, что совершил ошибку.
— Может быть, — тихо ответил Артём. — Но эта ошибка — моя. И я готов за неё отвечать.
Мать развернулась и направилась к выходу. У двери остановилась, обернулась. Посмотрела на Веронику, на Артёма.
— Запомни, сынок. Жёны приходят и уходят. А мать — навсегда.
Дверь захлопнулась.
Тишина обрушилась на квартиру как лавина. Артём стоял посреди разгромленной гостиной — осколки посуды, разлитое вино, перевёрнутые стулья, вода, просачивающаяся из ванной. Всё это казалось декорациями к какому-то абсурдному спектаклю.
Вероника подошла к нему, обняла за плечи. Он чувствовал, как дрожат её руки.
— Артём, — начала она, — я...
— Не надо, — он притянул её к себе. — Ты была права. Во всём. Я просто... не хотел видеть.
— А теперь?
— Теперь вижу, — он крепче сжал её в объятиях. — И мне страшно от того, сколько лет я был слеп.
Они стояли так несколько минут, среди разрухи, которую оставила после себя Валентина Степановна. Потом Ника тихо засмеялась — нервно, с надрывом.
— Знаешь, что самое дикое? — она подняла голову, посмотрела на него. — Твоя мать была права в одном. Торт действительно получился не очень. Крем я переслащила.
Артём тоже улыбнулся, и улыбка вышла кривой.
— Но она не имела права его жрать целиком.
— Вот именно.
Они начали убирать. Сметали осколки, вытирали воду, складывали остатки бабушкиного сервиза в коробку. Ника плакала, когда собирала черепки вазы — той самой, что стояла в серванте уже двадцать лет.
— Я испеку новый торт, — сказала она, вытирая слёзы. — Для Светы. Ещё лучше, чем тот.
— Я знаю, — кивнул Артём. — И я помогу.
Около полуночи они закончили. Квартира выглядела более-менее пристойно, если не считать треснувшего унитаза и пустого места в серванте, где раньше стояла посуда.
Артём сидел на диване, уставившись в одну точку. Вероника села рядом, взяла его за руку.
— Ты сделал правильно, — тихо сказала она.
— Я оборвал связь с собственной матерью.
— Ты защитил свою семью. И себя.
Он повернулся к ней. В её глазах не было торжества, не было злорадства. Только усталость и понимание.
— Мне её немного жаль, — призналась Ника. — Наверное, она очень несчастный человек, раз делает такие вещи.
— Наверное, — согласился Артём. — Но это не значит, что мы должны позволять ей разрушать нашу жизнь.
Телефон завибрировал. Сообщение от матери: "Ты ещё вернёшься. Все возвращаются."
Артём удалил его, не ответив.
— Думаешь, она права? — спросила Вероника. — Что ты вернёшься?
Он посмотрел на жену — на её растрёпанные волосы, усталое лицо, на руки, исцарапанные осколками.
— Нет, — твёрдо сказал он. — Не вернусь.
И впервые за много лет Артём почувствовал не вину, не страх, не сомнение. Он почувствовал облегчение.