В Туле он с невестой полтора миллиона стряс, в Рязани — машину умыкнул.
— У вас вот двести. — Растёт аппетит у Василия.
— Это неправда! — Лена замотала головой. — Он любил меня. Он плакал. Он на коленях стоял!
Капитан порылся в бумагах на столе и вытащил распечатку.
— Любил, говорите? Плакал? Ну-ну… — Он щёлкнул пальцем по листу. — Давайте-ка я вам хронологию восстановлю, Елена Викторовна, чтобы вы наконец поняли, что происходит. Смотрите сюда. — Он ткнул пальцем в бумагу. — Вот дата. Среда, десятое число. Вы в этот день где были?
— В банке, — прошептала Лена. — Кредит оформляла. Первый.
— Правильно. Вы в банке, в очереди, потели, унижались, справки липовые подсовывали. А ваш умирающий от страха жених в это время где был?
Он поднял глаза от листа.
— Судя по биллингу телефона и транзакциям с его левой карты — в сауне «Афродита», на окраине города. Оплачен номер «люкс» на четыре часа, плюс услуги… массажисток. Две девочки.
Лена почувствовала, как к горлу подкатывает горячая, кислая волна.
— Не может быть… Он дома сидел, боялся выйти.
— Дома он сидел, когда вы возвращались, — спокойно продолжил Волков. — А пока вы деньги искали, он жизнь прожигал. Вот, четверг. Вы по друзьям бегаете, деньги занимаете. А он? Он в ресторане ужинает. Чек на пятнадцать тысяч — устрицы, вино и не один.
Волков говорил жёстко, прямо. Ему нужно было пробить её отрицание, иначе толку не будет.
— У него таких невест — конвейер, милочка. Он неделю с одной живёт, пока та кредиты берёт, а параллельно уже другую окучивает. Вы у него в этом месяце третья.
— Третья? — Лена почувствовала, как комната начинает вращаться.
— Конвейер, я же говорю. Отработал — бросил. Следующая. Он к вам приходил только поесть, поспать и убедиться, что рыбка с крючка не сорвалась. А жил он совсем другой жизнью — весёлой, сытой и пьяной. За ваш счёт.
Лена закрыла рот рукой. Ей стало физически плохо. Она вспомнила, как он целовал её руки, пахнущие деньгами. Вспомнила его слёзы. Вспомнила, как он говорил: «Ты святая».
А сам в это время — устрицы, сауны, другие женщины.
— Заявление писать будете? — деловито спросил Волков. — Хотя, честно скажу, шансов мало. Деньги вы ему сами отдали? Расписку брали?
— Нет, — прошептала Лена.
— Ну вот. Скажет — подарок. Или долг вернул. А то, что исчез, — так любовь прошла, насильно мил не будешь. Но заявление пишите, к делу подошьём. Может, где-то проколется, возьмём его.
Лена писала заявление на автопилоте. Буквы не складывались в слова, слова не имели смысла. Она чувствовала себя не просто обманутой — она чувствовала себя грязной, использованной. Как будто в неё плюнули, а потом растёрли этот плевок подошвой дорогого ботинка.
Когда она вышла из кабинета, шатаясь как пьяная, в узком коридоре на деревянной лавке сидела девушка. Совсем молоденькая, лет девятнадцати. В дешёвой куртке, с заплаканным опухшим лицом. Она гладила свой живот — большой, круглый, месяцев семь, не меньше.
Лена остановилась. Девушка подняла на неё красные глаза.
— Вы тоже по поводу Вадима? — тихо спросила она.
Лена кивнула; язык прилип к нёбу.
— Он сказал, что уехал в командировку, — всхлипнула девчонка. — Месяц назад. Обещал вернуться к родам… а телефон отключён. Мама говорит — бросил, а я не верю. Он же так хотел сына, он же коляску выбирал…
Лена смотрела на этот живот, обтянутый тонкой тканью водолазки…
Смотрела на детское лицо девчонки, разрушенное горем. И вдруг её пронзила страшная, эгоистичная, спасительная мысль: Господи, спасибо. Спасибо, что я хотя бы не беременна. Спасибо, что он забрал только деньги.
Она не нашла в себе сил сказать этой девочке правду, просто молча прошла мимо, чувствуя, как стучат каблуки по потёртому линолеуму, отбивая ритм: дура, дура, дура.
До дома она не дошла — добежала. Ей казалось, что прохожие смотрят на неё и видят на лбу клеймо: «Лохушка».
Квартира встретила её запахом. Раньше этот запах — дорогой одеколон, кофе, табак — казался ей запахом счастья. Теперь это был запах гнили, запах лжи.
Лена бросила сумку на пол и кинулась в спальню. Она с глухим стоном, ломая ногти, сорвала с кровати простыню, на которой они спали. Сгребла в охапку одеяло, подушки — всё, к чему прикасалось его тело.
— Ненавижу! — закричала она, швыряя бельё в коридор. — Тварь, ненавижу!
Она открыла шкаф. Его вещей там уже не было, но на полке осталась забытая футболка. Лена схватила её, скомкала, побежала на кухню и сунула в мусорное ведро. Туда же полетела его зубная щётка из ванной, его чашка, даже тапочки, которые она купила ему неделю назад.
Ей казалось, что вещи заразные, что от них исходит ощущение предательства.
Потом она заперлась в ванной, включила душ на полную мощность, сделала воду такой горячей, что кожа мгновенно покраснела. Лена стояла под кипятком и тёрла себя жёсткой мочалкой. Она тёрла грудь, шею, плечи, живот — всё, что он целовал. Всё, что он гладил своими лживыми руками, которые за час до этого, возможно, трогали продажных девиц в сауне.
— Грязь, грязь, — шептала она, намыливая мочалку хозяйственным мылом, потому что душистый гель казался слишком слабым.
Кожа горела, царапины от жёсткого ворса начали кровоточить, но Лена не чувствовала боли. Физическая боль была легче, чем тошнота, которая подступала к горлу.
Внезапно её прошиб холодный пот. В голову пришла страшная мысль.
Сауны, девицы, конвейер… А вдруг он меня заразил?
Она сползла по кафельной стене вниз, обхватив колени руками. Вода хлестала по спине, но Лену трясло от озноба. ВИЧ, гепатит, сифилис. Букет болячек от красивого мужчины в дорогом костюме.
— Мамочка, — заскулила она, зажимая рот рукой, — что я наделала?..
В эту ночь она не спала.
Она сидела на голом матрасе, завернувшись в старый плед, и смотрела в темноту. Иконка, которую дала мама, лежала где-то в шкафу, в джинсах, которые Лена сняла по приезде. Лена не смела её достать: ей казалось, что если она коснётся святыни своими грязными руками, иконка почернеет.
Утро началось с лихорадочного поиска частной клиники. В государственную идти было страшно и стыдно. Лена сдала кровь на всё: на ВИЧ, гепатиты, сифилис, на все скрытые инфекции.
Медсестра, пожилая женщина с добрыми глазами, увидев трясущиеся руки Лены и синяки под глазами, вздохнула:
— Не бойся, милая. Сейчас всё лечится. Ну, почти всё. Результаты через неделю будут готовы. Придёт СМС. — Она отвернулась к столу.
— Неделю? — Лена помертвела. — Почему так долго?
— Такие правила, анализы сложные, ждите.
Эта неделя стала для Лены персональным чистилищем. Каждая минута растягивалась в час. Она вздрагивала от каждого звука телефона.
А телефон звонил часто. Но это были не врачи. Это были банки.
Первый звонок раздался во вторник:
— Елена Викторовна, Банк «Траст Капитал». Вы просрочили первый платёж по кредиту, когда планируете внести средства?
— Я… я внесу. Скоро. У меня временные трудности… — лепетала Лена, чувствуя, как холодеют ладони.
— Трудности нас не интересуют. В договоре прописаны штрафные санкции. Рекомендуем погасить задолженность в течение трёх дней, иначе дело будет передано в отдел взыскания.
Потом позвонили из второго банка. Потом — из третьего.
В четверг позвонила мама:
— Леночка, привет! Как ты там? Что-то голос у тебя грустный. Вадим рядом? Привет ему передавай.
Лена зажала рот рукой, чтобы не зарыдать в трубку.
— Мам, я не могу говорить, горло болит. Кондиционером на работе продуло, лежу, температура.
— Ой, беда, — запричитала Галина Петровна. — Я же говорила, одевайся теплее. А Вадим? Он за тобой ухаживает? Лекарство купил?
— Да, мам, ухаживает, чай с малиной делает. Мам, мне тяжело говорить, я спать буду. Пока.
Она отключила телефон и швырнула его на диван. Врать маме было невыносимо, но сказать правду означало убить её. Сказать, что Вадим оказался вором, что дочь в долгах на два миллиона, что, возможно, больна смертельной болезнью, — нет. Лучше умереть самой.
В понедельник утром телефон пискнул. СМС от клиники.
Результаты анализов готовы, вы можете посмотреть их в личном кабинете или забрать. Лена не стала дочитывать. Она открыла сайт дрожащими пальцами: логин, пароль. Загрузка страницы казалась вечностью.
Список. ВИЧ — отрицательно. Гепатит B — отрицательно. Гепатит C — отрицательно. РВ — отрицательно. Чисто. Лена выронила телефон, сползла на пол в ванной, где пряталась от самой себя, и разрыдалась. Громко рыдая, она благодарила судьбу. Напряжение, державшее её неделю, лопнуло. Она здорова. Тело здорово. Но душа была выжжена дотла.
Когда слёзы высохли, пришло странное, ледяное спокойствие. Лена поняла одну вещь: она не может здесь оставаться. Не может ходить по этим улицам, где каждый угол напоминает о её позоре. Не может отвечать на звонки коллекторов, не может смотреть в глаза коллегам. Ей нужно исчезнуть, спрятаться, забиться в нору, где никто её не знает.
Она встала, умылась ледяной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на неё глядела незнакомая женщина с заострившимися чертами лица, тусклыми волосами и мёртвыми глазами.
Денег не было. Вообще. Даже на еду оставалось тысячи полторы. Кредитки пусты, долги растут. Лена пошла в спальню, открыла свою шкатулку. Там, на бархатной подложке, лежали мамины подарки — тонкая золотая цепочка и старинные бабушкины серьги с рубинами, семейная реликвия. Бабушка берегла их в войну, меняла на хлеб всё, кроме них.
— Прости, бабуля, — прошептала Лена. — Я выкуплю. Потом. Обязательно выкуплю.
Она сгребла золото в кулак и пошла в ломбард. Оценщик, парень с бегающими глазами, долго вертел серьги, царапал их реактивом.
— Старое золото, проба нестандартная. Дам пятьдесят тысяч за всё. Камни, так и быть, посчитаю.
— Спасибо, — выдохнула Лена.
Она взяла деньги. Пятьдесят тысяч рублей. Цена её семейной памяти.
Прямо оттуда она зашла в первое попавшееся турагентство в подвале.
— Мне нужно уехать. Прямо сейчас. Куда угодно, лишь бы без визы и дёшево.
Девушка-менеджер посмотрела на неё с сомнением.
— Сейчас август, самый сезон, цены кусаются. Но есть горящая Турция, Кемер. Вылет завтра утром, отель две звезды, вторая линия, только завтраки. Сорок тысяч. Это последнее место на рейсе.
— Мне всё равно, — перебила Лена. — Оформляйте.
Она отдала деньги, получила маршрутную квитанцию, в кошельке осталось десять тысяч на первое время. Завтра она улетит. Коллекторы её там не достанут. Родителям напишет, что уехала в санаторий лечить бронхит. А там — будь что будет.
Лена не знала, что покупает билет не в санаторий. Она покупала билет в клетку. Но сейчас, сжимая в руке распечатку билета, она чувствовала только одно — желание бежать. Бежать так быстро, чтобы ветер свистел в ушах, заглушая голос совести.
продолжение