Есть вещи, которые кажутся незыблемыми. Мандарины в декабре. Ёлка в углу комнаты. И «Щелкунчик» как обязательный символ Нового года. Музыка, знакомая с детства, блеск декораций, ощущение, что хотя бы на два часа мир становится добрее.
Но в этом году у сказки неожиданно вырос забор. Высокий, плотный и сложенный вовсе не из еловых веток, а из аккуратных пачек денег. И пройти за него могут далеко не все.
Главный новогодний балет страны, который десятилетиями считался общенациональным культурным ритуалом, вдруг оказался чем-то вроде закрытого клуба. С бархатными креслами, аукционами и ценами, от которых невольно проверяешь баланс карты — просто на всякий случай.
Когда театр становится биржей
Большой театр всегда жил в режиме дефицита. Билеты доставались сложно, очереди были легендарными, а «достать» считалось маленькой победой. Это часть истории, с этим никто не спорит.
Но сегодня речь уже не о сложности, а о принципе. Система продажи билетов всё меньше напоминает культурный процесс и всё больше — финансовые торги. Побеждает не тот, кто любит балет, а тот, кто готов поставить больше.
Четыре места в партере — полмиллиона рублей. Иногда больше. Иногда сильно больше. И это не редкий эксцесс, а устойчивая тенденция. Балет перестаёт быть искусством «для зрителя» и всё активнее становится инструментом демонстрации статуса.
И вот тут возникает неловкое ощущение. Не возмущение — именно неловкость. Как будто ты случайно заглянул не в театр, а на витрину чужой, слишком дорогой жизни.
Фраза, которая прозвучала громче аплодисментов
Ситуация могла бы остаться просто неприятной новогодней традицией для «неизбранных», если бы не одно заявление. Николай Цискаридзе — человек, чьё имя давно вписано в историю русского балета, честно признался: в этом году он не пойдёт в Большой театр на «Щелкунчика».
Причина звучит почти буднично — дорого. Слишком дорого. Настолько, что даже он, ректор Академия Русского балета имени А. Я. Вагановой, человек с профессией, именем и стажем, не считает возможным участвовать в этом финансовом марафоне.
«Я работаю честно, у меня нет лишних миллионов», — сказал Цискаридзе.
И в этот момент стало не по себе. Потому что это уже не каприз и не поза. Это граница, проведённая очень ясно.
Он подчеркнул: дефицит был всегда. Но нынешний формат — это уже не про любовь к искусству. Это про кошелёк. Про ставки. Про выиграл — значит сел в партер.
Цифры, которые портят атмосферу праздника
Иногда достаточно цифр — без эпитетов и эмоций.
510 тысяч рублей за четыре билета.
470 тысяч — за другой комплект.
630 тысяч — рекорд прошлого сезона.
На этом фоне разговоры о «доступности» звучат почти иронично. Формально билеты по номиналу существуют. Практически — их видели единицы. Сайт падает, билеты исчезают за секунды, а дальше они всплывают там, где цена уже живёт своей, отдельной жизнью.
Попробовать купить билет честно — это как прийти в казино с уверенностью, что сегодня точно повезёт. Теоретически возможно. Практически — почти нет.
Искусство как социальный маркер
Самое неприятное в этой истории даже не суммы. А то, что они означают.
Балет, который всегда считался частью общей культуры, вдруг стал маркером достатка. Возможностью показать: «я могу». Не «я люблю», а именно «я могу».
И тут слова Цискаридзе звучат особенно жёстко. Если человек, посвятивший жизнь балету, говорит: «я не готов в это играть», — значит, проблема глубже, чем просто высокий спрос.
В этот момент невольно думаешь о тех самых «обычных» зрителях. О родителях, которые хотели сводить ребёнка на первый в жизни балет. О людях, для которых Новый год — редкий шанс прикоснуться к большой сцене. Для них сказка оказалась не просто дорогой, а закрытой.
Когда волшебство измеряют миллионами
Отказ Цискаридзе участвовать в этой гонке — не скандал и не демарш. Это тихое, но очень точное высказывание. Он просто не стал играть по правилам, где искусство оценивают как лот на торгах.
И, пожалуй, именно это обесценивает ситуацию сильнее всего. Волшебство «Щелкунчика» исчезает не из-за денег как таковых, а из-за ощущения, что в зале оказываются не те, кто ждал этой музыки, а те, кто выиграл аукцион.
И вот тут каждый решает сам.
Нормально ли, что главная новогодняя сказка страны стала развлечением для очень узкого круга?
Или мы всё-таки хотим видеть в театре зрителей, а не победителей торгов?
Ответ, как всегда, не в ценниках. Он — в том, кого мы считаем настоящей публикой искусства.
А как вы считаете: искусство должно быть доступным для всех — или высокая цена за «Щелкунчика» сегодня стала новой нормой?
Не забудьте подписаться на канал, чтобы всегда быть в курсе самых свежих и громких новостей!