Начало
Утро в баронстве было таким, каким его любили показывать приезжим: аккуратным, выверенным, будто каждую тень здесь заранее согласовали, а каждый звук допустили к существованию после проверки. Солнце поднималось не спеша, без резких лучей, и ложилось на камни мостовой ровным светом, который не прощал пятен. Даже воздух казался вымытым — прохладным, с лёгкой примесью влажной земли и сена, как если бы ночь здесь работала не для отдыха, а для наведения порядка.
Мар шёл не по улице — по краю, там, где дома чуть отступали, где можно было идти, не становясь частью движения. Он не прятался, но и не выставлял себя. Ему было интересно.
Конюшня просыпалась медленно. Лошади переступали с ноги на ногу, фыркали, тянулись к воде; кто-то из работников, ещё не до конца проснувшись, ругался вполголоса, путаясь в ремнях и узлах. Обычные звуки. Обычные движения. Всё, как должно быть, если ночь прошла «без происшествий».
Сначала заметили странный запах.
Не резкий — нет. Не тот, от которого сразу хочется стошнить под ближайшим кустом. Скорее густой, тяжёлый, как тёплый металл, оставленный на солнце. Кто-то остановился. Кто-то нахмурился. Кто-то сказал вслух: «Чуете?» — и этого оказалось достаточно, чтобы порядок дал трещину.
Тело нашли не сразу. А когда нашли – крик разлетелся далеко.
Люди собрались быстро. Не из сочувствия — из привычки. Кто-то охал. Кто-то отворачивался, бормоча, что «сам виноват». Кто-то смотрел слишком внимательно, будто пытался вычитать в чужом теле предупреждение для себя.
Мар стоял чуть в стороне, опершись плечом о столб, и смотрел так, как смотрят те, кто не имеет права вмешиваться. Его лицо было пустым, взгляд — рассеянным, но внутри он отмечал всё: цвет кожи, положение пальцев, странную чистоту царапин, не похожих на драку. Он со странным любопытством ждал – что же дальше?
— Лекаря! — крикнул кто-то. — Позовите лекаря, или травника, хоть кого-нибудь!
Лекарь появился не сразу. Он был в дорожном плаще, чуть запылённом, с сумкой, потёртой на сгибах, словно её часто открывали и закрывали. Лицо — спокойное, внимательное, без привычной для баронских служащих суетливой почтительности.
Мар отметил его сразу. Что-то в походке, в том, как человек держал плечи, как смотрел не на толпу, а сквозь неё, заставило внутренне подобраться. Не опасность. Нечто иное.
Лекарь присел рядом с телом, не трогая его сразу. Дал глазам привыкнуть. Вдохнул — осторожно, будто пробуя воздух на вкус. Потом аккуратно раздвинул солому, осмотрел руки, шею, грудь. Его пальцы двигались медленно, почти нежно, но в этой нежности не было жалости — лишь уважение к работе, какой бы она ни была.
— Это не грабёж, — сказал кто-то из толпы.
Лекарь не ответил. Он продолжал смотреть.
— И не драка, — добавил другой голос, уже увереннее.
Тогда лекарь поднял голову. Глаза у него были светлые, спокойные, слишком спокойные для человека, который только что увидел нечто, от чего самых впечатлительных тошнило за углом конюшни.
— Нет, — сказал он. — Это не драка.
Он снова наклонился, провёл пальцем вдоль одной из царапин, не касаясь кожи, словно боялся нарушить уже сложившийся порядок.
— Здесь использовали травы, — продолжил он тихо. — Редкие. Некоторые — почти забытые. Не чистый яд. Смесь. Сложная. Долгая.
Кто-то хмыкнул. Кто-то сказал: «Да что ты понимаешь».
Лекарь не стал спорить.
— Он чувствовал всё, — сказал он, словно продолжая мысль, начатую не здесь и не сейчас. — И не мог ни закричать, ни пошевелиться, пока яд жег его внутренности. Поистине мучительная смерть.
— Зачем так? За что? — спросила женщина из толпы, прижимая к груди платок.
Лекарь выпрямился. Его взгляд скользнул по лицам — быстро, точно, спокойно.
— Этот человек причинил кому-то ужасное зло. И этот кто-то ему отомстил. Отомстил жестоко и беспощадно. Я ничем не смогу помочь здесь, как и сказать – кто это был и какими травами он убил. Некоторые из них я угадаю по запаху, некоторые по действию, но смысла в этом нет, так как без полного состава яда, я даже противоядие не соберу. Впрочем, вряд ли убийца объявится еще раз в этих краях. Если только здесь нет тех, кому он мстит лично.
Слова легли тяжело. Люди переглянулись. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то пожал плечами, будто эта мысль была слишком сложной для утра. Толпа начала расходиться, а лекарь вновь повернулся к трупу.
– Несчастный. – пробормотал он тихо, но Мар услышал и едва не фыркнул насмешливо, но прислушался и заткнулись даже собственные мысли. – Несчастный убийца. Насколько же больно было тебе самому, что ты так отыгрался на этом человеке? Сколько же лет ты пылаешь в огне своей боли? И стало ли тебе легче хоть на миг?
Мар услышал его тихий голос ясно, как удар колокола. Эта странная речь проникла глубже, минуя привычные заслоны, точно тонкая острая стрела, и там, внутри, отозвалась чем-то странным — не раскаянием, не гневом, а тихим согласием. И от этого на миг прошило такой болью, что аж потемнело в глазах.
Он не двинулся. Не изменил позы. Только дыхание встало на несколько мгновение.
Лекарь, уже собирая инструменты, вдруг замер. Не оглянулся — просто остановился, будто почувствовал взгляд. Его плечи чуть напряглись, но он не обернулся сразу, дав этому ощущению пройти мимо себя.
Мар заметил это, почувствовал и… отступил в тень. Шаг. Ещё один. Он растворился среди людей так же легко, как появился, не оставив после себя ни следа, ни мысли, за которую можно было бы зацепиться.
— Фил! — окликнул кто-то лекаря. — Ты идёшь?
Тот вздрогнул едва заметно, словно имя вернуло его в тело. Он кивнул, ответил что-то короткое и пошёл прочь, не оглядываясь.
Мар смотрел ему вслед ровно столько, сколько было безопасно.
Потом отвернулся.
Утро в баронстве продолжалось. Камни мостовой по-прежнему были чистыми. Солнце поднималось выше. А где-то внутри, в глубине, что-то начало медленно, почти незаметно смещаться, как земля перед обвалом.
* * *
Дом барона к полудню снова обрёл свою форму — не ту показную, дневную, а рабочую, плотную, как хорошо подогнанный доспех. После утреннего шума, после тела в конюшне и недолгого всплеска чужого любопытства, стены сомкнулись, поглотили разговоры, втянули в себя тревогу так же привычно, как втягивали дым от каминов и запахи кухни. Здесь умели делать вид, что ничего не произошло. Здесь умели жить дальше.
Мар вернулся через служебный вход.
Анна шла бы именно так — быстро, чуть торопливо, с тем выражением лица, словно она заранее извиняется за возможную ошибку. Он позволил телу двигаться самому, расслабленно. Плечи опустились. Шаг стал короче. Взгляд — ниже. Руки заняты: корзина, полотенца, мелкие поручения, которые не оставляют времени на вопросы. Никто не смотрел внимательно. Никто и не должен был.
Коридоры дышали теплом и полутенью. Камень под ногами был гладким от многих лет службы, местами вытертым до блеска. Где-то капала вода — ровно, почти музыкально. Где-то смеялись, но смех этот был приглушённым, словно люди здесь давно привыкли не поднимать голос без нужды. Мар шёл и отмечал: где скрипит доска, где слишком чисто, где на стене потемнело от рук — привычка опираться, привычка ждать.
Он почувствовал Паука раньше, чем увидел. Всего на миг.
Словно воздух сместился, пространство изменило рисунок. В коридоре было на одного человека больше, чем он успел увидеть, проходя по нему. Мар замедлил шаг, позволив корзине чуть качнуться, и поднял взгляд ровно настолько, чтобы увидеть отражение в тёмном стекле напольных часов.
Паук стоял у окна в дальнем углу коридора. Не охранял. Не патрулировал. Он просто был там — как бывают вещи, которые просто есть, как часть пространства, недвижимая и незаменимая. Свет падал сбоку, обрезая фигуру чётко, почти жестоко. Он смотрел наружу, но не вниз, в сад — куда-то дальше, словно видел, что происходит в самом городе.
Странно было встретить его здесь, странно и опасно, но самую чуточку – узнаваемо. Картинка из привычного прошлого. Мар прошёл мимо, даже не вздохнув глубже. Просто мимо.
Сердце не ускорилось. Дыхание не сбилось. Он шёл, как Анна, — чуть косолапо, слегка волоча ногу, будто после долгого дня. Он почувствовал на себе беглый взгляд, легкий и цепкий, но не вцепившийся. Паук не обернулся, скользнув глазами всего лишь по отражению пространства. Это было хорошо. Если бы он обернулся — пришлось бы реагировать. А так можно было быть просто рассеянной служанкой, из простых людей, что не чувствуют чужие взгляды кожей.
За поворотом Мар позволил себе короткий выдох.
Он понимал, что сейчас происходит. Паук знал Призрака — его походку, его паузы, его привычку держать дистанцию. Но он не знал Анну. И не искал Призрака здесь. Паук работал на барона, как самый обычный наемник. Какое именно задание он выполнял – Мара не касалось. И в то же время Паук точно не знал, что он – здесь. Это было преимущество, хрупкое, как стекло, но достаточное, чтобы им воспользоваться.
На кухне было жарко. Воздух стоял густой, насыщенный запахами — мясо, жир, специи, свежий хлеб. Кто-то ругался. Кто-то пел вполголоса. Мар прошёл мимо, оставил корзину, получил короткий кивок и новое поручение. Всё шло как должно.
Присутствие Паука немного осложняло ему задачу. Мар не знал, насколько глубока была преданность одного из пальцев своему, ныне покойному, хозяину. Мар не боялся, но учитывал все возможные варианты. Просчитывать наперед его учил сам Бел. Что ж, Паук учился у него дольше, а значит, он был опасным. Однако же Мару не было страшно. Он чувствовал странное — не опасность, не напряжение, а лёгкое расслоение, будто роли накладывались друг на друга, не мешая, но и не сливаясь. Мар. Анна. Призрак. Где-то между ними — Мария, слишком тихая, чтобы говорить, но достаточно живая, чтобы ощущаться.
«Я слишком долго в этой роли. Можно запутаться в масках», — мелькнула мысль. Не обвиняюще. Просто констатация факта.
Мар пошёл к лестнице, ведущей в жилую часть дома. Там было тише. Ковры глушили шаги. Свет становился мягче. И здесь, на этом переходе между служебным и личным, он снова почувствовал взгляд.
Паук.
Теперь ближе. Теперь внимательнее. Он стоял у стены, будто ждал кого-то, но глаза его скользнули по Анне быстро, оценивающе — как по детали интерьера, которую ты видел сотни раз и потому не запоминаешь. Мар выдержал взгляд ровно столько, сколько было допустимо для чуть испуганной служанки, затем опустил глаза и прошёл дальше.
Ни узнавания. Ни подозрения.
В комнате Анны всё оставалось так, как он оставил утром. Тихо. Узко. Чужое дыхание под кроватью — ровное, глубокое. Мар присел, проверил — жива. Хорошо. Вечером он споит ей еще чашку. Он выпрямился и посмотрел в маленькое мутное зеркало на стене.
Анна из отражения смотрела на него устало и немного испуганно.
— Ещё немного, — прошептал он, не зная, кому именно. — И всё закончится.
Снаружи послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Барон был дома. Дом менял ритм, подстраиваясь под своего хозяина, и Мар почувствовал это так же ясно, как когда-то чувствовал дыхание Мерда.
Он поправил передник. Опустил взгляд. И вышел в коридор, позволяя дому снова принять его — пока ещё — как часть себя. А потом, сухопарая, высокая, с мертвыми глазами девушка, сообщила, что барон пожелал видеть Анну.
* * *
Комната барона была тёплой даже без огня в очаге.
Это была не та уютная теплота, что исходит от камина или солнца, а тяжёлая, застойная, как в помещениях, где слишком долго не открывали окна, потому что хозяину не нравятся сквозняки и чужие запахи. Воздух здесь держался на маслах и вине — плотный, липкий, с приторной сладостью благовоний, которыми пытались перебить запах старения и власти, привыкшей к собственной неизменности.
Мар вошёл, не поднимая глаз.
Анна входила именно так. Неслышно. С чуть заметной паузой на пороге — не от сомнения, а от привычки дождаться разрешения, даже если его никогда не произносят вслух. Барон сидел в кресле, развалившись, с бокалом в руке, и смотрел лениво, оценивающе, так, как смотрят на еду, когда не голоден, а ешь лишь для вкуса и наслаждения.
— Подойди, — сказал он, не меняя позы.
Мар умеренно вздрогнул и подошёл. Служанки боятся господ. Ему нужно быть Анной. Несчастной и бесправной служанкой, на которую барон может поднять тяжелый кулак даже за лишний взгляд. Что ж, он сыграет Анну. Пока.
Каждый шаг он чувствовал телом — не потому что боялся, а потому что в таких местах расстояние имеет значение. Здесь лишний полушаг мог стоить контроля. Своего, или чужого. Он остановился ровно там, где Анна обычно останавливалась: достаточно близко, чтобы быть удобной, и достаточно далеко, чтобы не казаться дерзкой.
— Ты сегодня поздно, — заметил барон.
— Дел было много, милорд, — ответил Мар тихо, голосом Анны, чуть сиплым от усталости. — В конюшне… шум.
Барон хмыкнул, сделал глоток.
— Шум — это жизнь, — сказал он. — А тишина — признак того, что кто-то перестал быть полезным.
Мар опустил голову ниже, будто соглашаясь, и поставил на стол курильницу, захваченную в горницкой. Травы уже тлели — не резко, не сразу, а так, как он любил: дым поднимался лениво, обволакивая, цепляясь за ткань, за кожу, за дыхание. Мар знал эту смесь до последней крошки. Знал, как она работает не сразу, а постепенно, заставляя тело расслабляться, язык — тяжелеть, а мысли — терять острые края.
— Что это? — спросил барон, втянув носом воздух.
— Для спокойного сна, — сказал Мар. — Вы плохо спали.
Барон вдохнул глубже. Поморщился надменно, глядя, как на грязь под своими ногтями. Вроде и свое, но противно.
– Ну так обслужи меня, корова! – бросил он. – И нормально! Чтобы я хорошо спал, раз уж ты так беспокоишься. Налей вина и подай еды!
Мар видел, как это начинается. Незаметно. Чуть более тяжёлый выдох. Чуть более долгое моргание. Плечи, которые перестают держать форму. Власть всегда сдаётся первой — потому что слишком привыкла, что её держат другие.
— Ты… — барон усмехнулся, — стала красивее что ли?
Мар не отреагировал сразу. Он дал словам повиснуть, как липкой паутине, и только потом сделал шаг в сторону, будто собираясь поправить занавесь на окнах от яркого солнца. Его движение было естественным, почти ленивым. В этот момент барон уже не следил за ним внимательно — внимание начало распадаться.
— Милорд шутит, — сказал Мар.
— Я редко шучу, — ответил барон и попытался подняться.
Не вышло.
Он нахмурился, попробовал снова, упёрся ладонью в подлокотник — и замер, будто рука вдруг стала не его. Глаза его метнулись к Мару, и в них впервые мелькнуло не желание, а раздражение.
— Что ты мне притащила… — начал он.
Мар подошёл ближе. Спокойно.
— Вы устали, — сказал он мягко, плавно. — Очень.
Он наклонился, будто поправляя складку на столе, и в этот момент его взгляд скользнул по бумагам. Их было больше, чем он ожидал. Сложенные неаккуратно, почти не рассортированные. Приказы. Копии. Черновики. Заметки на полях — быстрые, нервные, сделанные рукой человека, который привык решать всё сам и не доверять даже собственным писцам.
Барон был уже не в силах следить за служанкой взглядом. Клубы дыма поднимались в густой воздух, висли в нем, вихрясь в причудливые узоры. Что уж там видел в этих узорах барон, Мар не знал. Но заговорил медленно, почти певуче, негромко, точно рассказывал историю:
– Однажды, когда-то давно, несколько лет назад, в столице прогремел чудный бал. Там было много прекраснейших леди и храбрых лордов. Там собрался весь цвет аристократии, во главе с золотой лилией, юным королем. Лишь недавно закончилась беспощадная и жестокая война. Варвары убили многих чудных молодых людей, уничтожили сердца многих семей, но наше королевство выиграло. Победило, благодаря своим героям. Вот только героев тех знали не все. А вы знаете барон про героев войны? Видели ли вы ужасы сражений?
– Конечно видел… – прохрипел мужчина, откидывая голову и невидящим взглядом уставившись в воздух. – И видел многое.
Барон заговорил.
Сначала — бессвязно. Про войну. Про «необходимые меры». Про тех, кто «слишком много знал» и потому «мешал». Имена всплывали и тонули, как обломки после пожара.
Мар двигался медленно, почти рассеянно, перекладывая бумаги, как если бы просто наводил порядок. Он знал, какие листы брать первыми — те, что лежат сверху, всегда самые свежие, самые опасные. Он знал, что не всё поймёт сразу. Это было не нужно. Главное — забрать. Унести. Сохранить.
Барон дышал всё тяжелее. Кожа на лице побледнела, губы посинели. В какой-то миг он пытался что-то сказать — пожаловаться, приказать, позвать, — но язык уже почти не слушался.
Мар видел это.
И ничего не делал.
Он собрал бумаги, сложил их аккуратно, спрятал под передник. На мгновение его взгляд задержался на бароне — не из жалости, не из сомнения, а из привычки оценивать последствия. Он знал, что мог бы помочь. Знал, какие травы нейтрализуют действие, знал дозировки.
Он отвернулся.
Когда Мар вышел из комнаты, дом ещё не знал, что его хозяин медленно угасал у себя в покоях. Коридоры всё так же глушили шаги. Ковры принимали на себя звук. Где-то далеко хлопнула дверь. Где-то рассмеялись.
Мар шёл быстро, но не бежал. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно фиксируется, становится твёрдым, как кость, сросшаяся неправильно, но намертво.
Был ли Паук где-то в доме, или уехал по делам? Он не знал. Но сейчас это было не важно.
Важно было другое: бумаги у него. И дорога, которая уже начинала вырисовываться — длинная, холодная, ведущая туда, где когда-то стоял дом с садом и цветами.
* * *
Дом всё ещё дышал, когда Мар спускался по служебной лестнице.
Не тяжело — привычно. Так дышат те места, которые пережили уже не одну смерть и знают, что порядок важнее человека. Пол под ногами был тёплым, перила — гладкими от ладоней, и это спокойствие раздражало сильнее любого крика. Дом не знал о смерти хозяина. Дом не хотел знать. Дом продолжал жить.
Мар свернул в крыло служанок, пройдя туда тихо, незаметно.
Комнатушка встретила его тишиной. Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней на мгновение — не от усталости, а чтобы позволить телу догнать мысли, копошащиеся где-то в голове. Бумаги под передником были тёплыми, будто впитывали его тепло, его пульс, его дыхание.
Анна дышала под кроватью ровно, спокойно, не ведая, что творится вокруг нее. А Мар переоделся обратно в свою одежду, пряча бумаги под кожаный доспех, что привычно стянул грудь до полувдоха. Якорями легли любимые и верные кинжалы в сапоги. Родной маской лег на лицо платок. Призрак наконец ощущал себя на толику безопаснее. Личность Анны больше не нужна была, и Мар сорвал ее с себя, с облегчением втаптывая в небытие.
Мар опустился на корточки, вытащил служанку из-под кровати осторожно, не торопясь, будто возвращал на место предмет, который временно брал взаймы. Он приподнял ей голову, поднёс к губам чашку с отваром — не сонным, пробуждающим. Она закашлялась, поморщилась, медленно приходя в себя, и открыла глаза с тем растерянным, почти детским выражением, которое всегда появляется у людей, когда мир возвращается слишком резко и слишком непонятно.
— Тшш, — сказал Мар тихо, удерживая её за плечо. — Ты просто уснула. Сильно устала. Такое бывает.
Анна хотела что-то сказать, но слова застряли, спутались, как нитки в старом клубке. Она кивнула — не потому что поверила, а потому что не могла сейчас не кивнуть. Мар поправил ей платье, сунул в ладонь пару монет — больше, чем служанке полагалось за месяц.
— Уходи сегодня из баронства, — добавил он. — Тихо соберись и уходи. А если тебя спросят про барона, скажи, что он на что-то разозлился и выгнал тебя из комнаты, поняла? Меня в твоей жизни не существовало. Если проболтаешься, не найдут даже собаки в канаве, поняла?
Анна моргнула. Посмотрела на деньги. Потом на него. И снова кивнула.
Мар не стал задерживаться, выскользнул из служанской комнатушки, прячась в тенях плохо освещенного коридора. Выскользнул бы в окно, да жаль, что комнаты для слуг в полуподвальном этаже были.
На первом этаже послышались шаги. Чужие. Уверенные. Не суетливые. Паук возвращался, выполнив хозяйское поручение и еще не зная, что ему никто за него не заплатит.
Мар почувствовал это кожей — как чувствуют приближение грозы не по небу, а по воздуху, который вдруг становится плотнее. Он не ускорился. Не побежал. Просто свернул в боковой проход, затем ещё один, растворяясь в переплетении коридоров, как вода уходит в трещины камня.
Он вышел через задний двор, минуя свет, минуя людей, минуя необходимость что-либо объяснять. За воротами дом барона всё ещё стоял — высокий, ухоженный, живой. Но Мар знал: ему уже конец. Просто ещё не понял этого. Не узнал.
Из дома в окна вырвался чужой женский визг. О, теперь узнал. Кривая усмешка изломанной линией исказила бледное лицо. Мар растворился где-то на дорогах, ведущих прочь, позаимствовав в баронской конюшне одну из лошадей.
– Это моя награда за службу, барон Ширли! – прошипел он, отвязывая гнедую кобылку.
За городом воздух был другим.
Свежим. Холодным. Настоящим.
Мар остановился только когда баронство осталось позади, превратилось в аккуратное пятно на горизонте, которое скоро начнут обсуждать, обыскивать, оплакивать — не человека, а порядок. Он сел на камень у дороги, достал бумаги, перебрал их быстро, не вчитываясь, лишь убеждаясь, что всё на месте.
И только потом позволил себе мысль.
Теперь — туда.Туда, где когда-то стоял дом. Где был сад. Где цветы росли под нежными руками графини. В бывшее графство Лиренталь.
