— Правда, мама? — обрадовался Васенька. — Мне она тоже ужасно понравилась. Такая надежная.
— Именно что надежная, — утвердительно кивнула Авдотья Петровна. — Как каменная стена. На такой и держаться будет ваше семейное счастье.
Свадьбу сыграли скромную, без лишней помпы, собрали ближайших родственников. Авдотья Петровна, в темно-синем платье, выглядела молодо и счастливо. Она целовала Дашеньку и шептала на ухо:
- Береги его, родная. Он у нас с тобой один, сама понимаешь.
Молодые, по настоянию Дашеньки, сняли маленькую, но отдельную комнату в соседнем районе. Авдотья Петровна, узнав об этом, немного поморщилась.
— И что это за новости? — сказала она Васеньке, когда тот приехал на следующий день после переезда. — Деньги на ветер. У меня ведь места достаточно. И тебе, сынок, легче бы было не надо платить никому. И мне бы помощь.
— Даша говорит, что нам нужно свое гнездышко, мама, — неуверенно ответил Васенька. — Привыкнуть друг к другу.
— Гнездышко… — Авдотья Петровна грустно улыбнулась. — Это, конечно, романтично. Только романтика-то скоро кончится, а квитанции за свет да за квартал — останутся. Ну, да ладно, как знаете, я не навязываюсь. Только помни, Васенька, дверь моя для вас всегда открыта. И помощь моя — тоже.
Так и зажили они. Васенька ходил на работу, Дашенька приходила с работы чуть раньше Василия, управлялась в их уголке: все выскребла, вымыла, завела горшок с геранью на окошке. По воскресеньям и большим праздникам являлись они к Авдотье Петровне. Визиты эти были образцом вежливости и благонравия. Дашенька всегда привозила какой-нибудь гостинец: то коробочку конфет, то свежую булку, помогала на кухне, мыла посуду. Авдотья Петровна была мила и предупредительна.
— Ну, как ваши делишки, детки? — спрашивала она за столом. — Не тесно ли вам? Не тяжело?
— Ничего, Авдотья Петровна, справляемся, — благочинно отвечала Дашенька.
— Молодцы, молодцы, — кивала та. — Только берегите силы-то, жизнь длинная. Вот у меня, кстати, комната Васеньки так и пустует: тихая, солнечная. Для молодых — самое оно. Да и Васеньке на работу ближе. Подумайте, милые.
— Спасибо за заботу, — вежливо говорила Даша, и разговор плавно перетекал на другие темы: о здоровье, о соседях, о ценах.
Идиллия, казалось, была полная. Васенька радовался, что, наконец, все устроилось как нельзя лучше: и любимая жена, и мать довольна, и конфликтов нет. Он даже похвастался сослуживцу:
— Вот, брат, нашел себе подругу жизни. Мать души в ней не чает. Как две капли воды похожи. Теперь уж я знаю, в чем счастье: в покое да в согласии.
Только очень уж тихим был этот покой, и очень уж вежливым это согласие. Словно все ходили по тонкому, прозрачному льду, боясь сделать неосторожное движение, чтобы не треснул он и не открылась темная, холодная вода.
Прошло около двух лет этой тихой, вежливой жизни. И случилось в молодой семье радостное событие — родился сын, назвали Семеном, а дома звали Сёмушкой.
С появлением ребенка сразу выяснилось, что денег, которые Васенька приносил, катастрофически не хватает. На молоко, на пеленки, на лекарства — все это требовало расходов, да еще и за съёмное жилье платить. Дашенька ходила бледная, исхудавшая.
Авдотья Петровна, разумеется, сразу примчалась с визитом, посидела над кроваткой, вздохнула.
— Деточки вы мои бедные, — сказала она, оглядывая убогую обстановку. —Это ж не жизнь, а мучение. Васенька, ты посмотри на жену-то, на себя, извелись совсем.
— Ничего, мама, продержимся, — устало проговорил Васенька, но в голосе его звучала неуверенность.
— Какой «продержимся»! — мягко, но настойчиво возмутилась Авдотья Петровна.
— Ребенку свет, воздух нужен, Даше отдых нужен и фрукты, а вы деньги за съем отдаете. Нет, это не дело, переезжайте ко мне, сейчас же. У меня и комната готова, и большая кухня. Я и с ребеночком посижу, а Даша отдохнет. И деньги целее будут — очень даже существенно. Вы только квартплату частично гасите, половину, а остальное я сама.
Даша молчала, прижимая к себе Сёмушку. Она смотрела в окно, и думала, что не все будет так хорошо, как на словах.
— Мама предлагает разумно, Дашенька, — осторожно начал Васенька. —Посмотри, как ты устала.
— Конечно, разумно, — поддержала Авдотья Петровна. — Я не чужая. Ну, что ты молчишь, Дарьюшка? Аль мне не доверяешь? Да я жизнь за этого мальчонку отдам!
Даша медленно перевела взгляд на свекровь, на ее доброе, озабоченное лицо.
— Нет, что вы, доверяю, конечно, — тихо сказала она. — Просто привыкли мы тут.
— Привычка — дело наживное, — решительно заключила Авдотья Петровна. —Так я за вами завтра с санками приду? Вещички перевезем?
Под давлением обстоятельств, усталости и непрекращающихся уговоров, сопротивляться было невозможно. Они переехали.
И вот тут-то, в своих стенах, Авдотья Петровна расцвела и преобразилась. Из кроткой, милой свекрови она в одночасье превратилась в полновластную хозяйку, генерала на своем поле. Ее забота, прежде расплывчатая и общая, теперь обрела сотню конкретных, едких форм.
Началось с мелочей. На второй же день, за обедом, Авдотья Петровна, попробовав суп, поморщилась.
— Дарьюшка, а ты лук-то прежде поджаривала? Суп без зажарки — сирота. И сольцы, мне кажется, маловато. Васенька любит посолонее. Ты ж ему жена, ты должна его вкус знать.
— Я старалась, Авдотья Петровна, — тихо ответила Даша.
— Стараться мало, милая. Надо уметь.
На следующий день придирка касалась пеленок.
— Что ж ты, деточка, так туго пеленаешь? Ребеночку дышать тяжело. И складочки не расправила. Давай-ка я тебя поучу, по-старинному, как надо.
И Авдотья Петровна, с милой улыбкой, перепеленывала Сёмушку, а Даша стояла рядом, сжимая в кулаке край фартука.
Потом пошли разговоры о Васеньке.
— Васенька, ты что-то сегодня бледный. Не выспался? А ты, Дашенька, ночью бы вставала потише, а то я слышала, ты аж стул уронила. Его сон такой чуткий, болезненный. Ему покой нужен.
Или:
— Васенька, на тебе рубашка мятая. Ты уж, Дарья, приглядывай. Муж на людях бывает, должен с иголочки одетым быть. А то подумают, что он холостой, за ним некому присмотреть.
Даша держалась, молчала, делала по-своему, но, если Авдотья Петровна указывала — переделывала, без спора. Только глаза ее становились все более холодными.
Васенька, конечно, замечал эту подспудную войну.
— Мама, — сказал он раз вечером, когда Даша ушла укачивать ребенка. — Ты уж полегче с Дашей, она и так устала.
Авдотья Петровна посмотрела на него с безграничным удивлением и легкой обидой.
— Васенька, да что ты? Да я же ей помогаю, учу. Она молодая, неопытная. Я опытом делюсь. Разве ж это придирки? Это забота. Ты, милый, просто не понимаешь, как тяжело поднять на ноги младенца, да еще угодить мужу. Я ее к трудностям готовлю, чтобы не расслаблялась. Все для вашего же блага, для вашего же спокойствия!
И Васенька, слыша этот искренний, любящий голос, отступал. Ему казалось, он действительно чего-то не понимает в этой сложной женской науке — ведение дома. Мать, конечно, мудрее.
Критическая точка наступила тихо, в один из будних дней. Даша сбегала в аптеку за кремом, сын стал плохо спать, какое-то сильное раздражение появилось. Вернулась раньше, чем ждали. В прихожей сняла пальто, прошла на цыпочках в комнату посмотреть, спит ли Сёмушка. Дверь была приоткрыта.
В комнате стояла Авдотья Петровна, спиной к двери. Она склонилась над комодом, где лежали сложенные пеленки. В руках у нее была жестяная баночка. И Даша, застыв в ужасе, увидела, как ее свекровь, благообразная, тихая Авдотья Петровна, аккуратным, привычным движением сыплет что-то из баночки в свернутый чистый подгузник. Потом стряхивает излишки, кладет подгузник в стопку и принимается за следующий.
Сердце у Даши упало куда-то в пятки. Она неслышно отступила, потом сгребла на руки Сёмушку, который сладко посапывал в кроватке, и, уже не таясь, резко вошла в комнату.
Авдотья Петровна вздрогнула и быстро спрятала баночку в карман передника. На лице ее расплылась обычная, милая улыбка.
— А, Дарьюшка, вернулась? Я тут пеленки проветриваю от сырости.
Даша, не отвечая, взяла верхний подгузник из стопки, поднесла к лицу, потом осторожно лизнула край ткани. Во рту резко запалило и запершило. Перец. Молотый красный перец.
— Зачем? — спросила Даша хриплым, чужим голосом.
Авдотья Петровна на секунду смутилась, но тут же оправилась. Глаза ее по-прежнему светились добротой и пониманием.
— А, это ты про перчик? Да я, родная, для пользы. Чтоб не привыкал мальчонка к сухости да нежности, чтобы закалялся с малолетства, кожа грубела, не так чувствовала. А то вырастет неженкой, болезненным. Мы, старые люди, знаем такие способы. Это наука, деточка, жизненная наука.
В этот момент Даша все поняла. Она посмотрела на спящее лицо сына, на безмятежное лицо свекрови, и что-то в ней оборвалось. Молча, все так же тихо, она положила ребенка обратно в кроватку, вышла из комнаты и начала собирать вещи.