— Куда ты? Что ты делаешь? — наконец выдохнула Авдотья Петровна, и в голосе ее впервые прозвучала тревога, не та, напускная, а самая настоящая.
Даша не ответила, прошла в прихожую, надела на себя и ребенка пальто, взяла чемодан.
— Ты с ума сошла! Васеньку дождаться надо! — зашептала свекровь, пытаясь загородить дорогу. — Объяснись!
Даша остановилась и посмотрела на нее. Взгляд был злой, что Авдотья Петровна невольно отступила.
— Отойдите, — тихо сказала Даша. — Не прикасайтесь ко мне и к моему сыну тоже.
И вышла, притворив за собой дверь.
Когда вернулся с работы Васенька, то застал мать в состоянии, близком к помешательству. Она рыдала, ломая руки.
— Васенька, сыночек, беда. Дашенька с ума спятила: схватила Сёмушку, вещи и убежала. И наговорила такого, такого... У меня сердце разрывается!
— Как убежала? Куда? — опешил Васенька.
— К родителям своим, наверное. А наговорила... Ох, не могу даже повторить! Сказала, будто бы я... будто бы я младенцу перец в пеленки сыплю, чтобы закалить. Да ты послушай, какая дичь-то. Да как она могла на бабушку, на родную кровь, такое страшное, такое гнусное соврать.
Васенька сел на стул. В голове у него все перепуталось.
— Перец? — тупо переспросил он. — Мама, да ты что? Это же...
— Да я тебе мамой клянусь, крестом клянусь, — завопила Авдотья Петровна, срывая с шеи складной образок. — Ничего такого не было. Она, видно, с ума тронулась от усталости. Или... или завидует нашей с тобой близости, сынок! Решила меня очернить, из дома выжить, чтобы ты меня одну, старую, бросил.
Васенька метался. Ему не хотелось верить в чудовищность обвинений жены, но и мысль о том, что мать способна на такое, была невыносима. Он помчался к Даше.
Разговор был тяжелым и коротким. Даша, бледная как полотно, сидела в углу родительской кухни и кормила Сёмушку с ложечки.
— Даша, родная, да что такое? Мама говорит, ты на нее Бог знает что наклеветала... Вернись, давай все объясним!
— Все уже объяснено, — ровно ответила Даша. — Я видела это своими глазами и попробовала: красный перец в подгузник грудному ребенку. Больше ни одного дня под одной крышей с этой женщиной я не проведу. И Семен — тоже. Кто знает, что ей еще в голову стукнет.
— Но мама клянется, что не было этого, она плачет. Ты могла ошибиться, устала, нервы...
— Выходит, ты мне не веришь, — констатировала Даша. — Ну что ж, тогда нам больше не о чем говорить. Буду подавать на развод и на алименты.
Авдотья Петровна, когда сын вернулся один, встретила его с распростертыми объятиями.
— Ну что, голубчик? Призналась, что наврала? Я знала! Истеричка она, ревнивая!
— Нет, мама, — устало сказал Васенька. — Она не отступает, подает на развод.
Лицо Авдотьи Петровны исказилось горечью праведной обиды.
— Ну и пусть подаёт, ишь, княгиня, нашла, чем шантажировать. Алименты... Нет, ты посмотри, какая бессердечная. Ребенка от отца отрывает, свекровь оклеветала, семью разрушила, и все из-за своего скверного характера. Не верь ей, Васенька, пусть подает. Мы с тобой как-нибудь проживем.
Попытки Васеньки помириться разбивались о каменную, молчаливую решимость Даши. Она не кричала, не упрекала, просто повторяла: «Я все сказала». А когда он, в отчаянии, предложил снять отдельное жилье втроем, но без матери, она покачала головой:
- Поздно. Ты выбрал маму, ты ей поверил, а не мне.
Суд был быстрым и будничным. Судья равнодушно произнесла:
- Брак расторгнуть. Алименты взыскать в размере...
Васенька стоял, опустив голову, и слышал, как сзади его мать тихо всхлипывала:
- Обидели сироту... Совсем замучили...
И остался Васенька один. Вернее, не один — с матерью, в опустевшей, чистой до стерильности квартире. Сначала он просто тосковал, ходил на работу как автомат, по вечерам сидел у окна и смотрел в одну точку. Авдотья Петровна хлопотала вокруг него.
— Не грусти, сынок. Найдешь другую, послушнее, а сейчас отдохни. Я тебе щей наварила, твоих любимых, из свеженькой капусты.
Но щи не лезли в горло.
Потом он впервые зашел после работы не домой, а в пивную, выпил кружку, другую. Стало легче, тупая боль в груди притупилась. Начал заходить все чаще.
Сначала по пятницам, потом и в середине недели. Возвращался поздно, шатаясь.
Авдотья Петровна встречала его со слезами и упреками.
— Васенька, да что ты делаешь-то? Опять наклюкался. Да как тебе не стыдно!
— Отстань, мама, — хмуро бурчал он в ответ. — И без того тошно.
Работу он потерял: опоздания, прогулы, невыполненные задания. Выгнали с позором. Теперь у него было еще больше времени для того, чтобы выпить чего покрепче. Авдотья Петровна сначала рвала на себе волосы, потом смирилась. Стала относиться к его пьянству как к неизбежному злу, даже удобному.
— Ну что с него взять, с несчастного, — говорила она соседкам, вздыхая. — Жена сгубила, ребенка отняла. Ну, пьет... Хоть так дома сидит, хоть вижу его
За пять лет Васенька, некогда опрятный, превратился в опухшего, вечно помятого человека в заношенных трениках. Умер он тихо, во сне, от бутылки плохого разлива. Авдотья Петровна, найдя его холодным утром, завыла нечеловеческим голосом. Похоронила она сына на последние сбережения, а после, стоя у могилы, прошипела сквозь зубы:
- Вот до чего Дашка довела, погубила моего сокола. Прокляну её.
Осталась Авдотья Петровна одна в своей чистой, вымершей квартире. Тишина, которая раньше казалась ей признаком порядка и спокойствия, теперь давила. Сначала еще держалось какой-то подобие режима: она ходила в магазин, стояла в очередях, варила себе щи, из которых съедала ложки три. Но смысл всех этих действий испарился. Для кого порядок? Для кого чистота?
Все ее мысли и слова теперь вращались вокруг одного и того же. Встретит соседку на лестнице — и тут же начиналось, тихим, шипящим потоком:
— Погубила, понимаешь, сына у меня отняла, свет в окошке. Из-за нее он и пить начал, из-за нее. Всю жизнь ему испортила. И ведь жива, гадкая, ходит где-то. И внук мой... неблагодарный. Кровь моя, а даже на могилу отцовскую не приходит. Воспитала его мать в ненависти ко мне. Да чтоб им...
Соседка, помявшись, бормотала:
- Ну, Авдотья Петровна, успокойтесь, — и быстро ретировалась.
Вскоре все стали ее сторониться. Ее вечные, монотонные проклятия, которые она изрекала негромко, но с таким леденящим упорством, наводили тоску и страх. Дети во дворе, раньше боявшиеся ее за строгость, теперь боялись за глаза, считая «бабкой-колдуньей».
Она состарилась и высохла, перестала прибираться. Пыль легла на сверкавшие когда-то поверхности, занавески пожелтели. Она целыми днями сидела в кресле Васеньки, смотрела в окно и шептала свои бесконечные обвинения в пустоту. Иногда вполголоса разговаривала с сыном, как будто он был тут, рядом.
— Вот, Васенька, видишь, как нас все оставили? А я тебя берегла.
Мысли ее путались. То она представляла, как Дашенька и Сёмушка живут в нищете и болезнях (и это доставляло ей едкое удовлетворение), то ей мерещилось, что они богатеют и веселятся (и от этого сжималось сердце бессильной злобой). Она уже не плакала, слез не осталось. Осталась только сухая, едкая, как тот самый перец, ненависть, разъедающая ее изнутри.
Прошло еще несколько лет. В квартире перестали зажигать свет по вечерам — она ложилась спать с заходом солнца, чтобы не тратить электричество, не выходила из квартиры по несколько дней.
И вот однажды, в подъезде, на площадке третьего этажа, где была ее квартира, появился слабый, но упрямый запах, что-то тяжелее, сладковато-тошнотворное.
Соседи морщились, проветривали лестничную клетку, но запах не выветривался, а лишь крепчал.
— У Авдотьи Петровны, кажись, кошка дохлая, — предположил один.
— Да нет у нее кошки, — ответила другая. — Она и сама-то, давно на глаза не попадалась.
Прошла неделя, запах стал невыносимым. Никто не решался постучать к одинокой, злой старухе. Вызвали, наконец, участкового, тот постучал громко, несколько раз. Вызвали МЧС, дверь вскрыли.
В квартире стоял густой мрак и тошнотворная вонь. Авдотья Петровна лежала на кухне, возле пустого стола. Как установили потом, умерла она от остановки сердца, вероятно, несколько дней назад.
Вежливые, но равнодушные люди в форме составили акт. Поскольку ближайшие родственники (невестка с внуком) не объявились, а искать их не было ни возможности, ни особого желания, тело было передано для погребения за счет государства. Так говорят в таких случаях: «похоронили за казенный счет».
На кладбище, на простеньком, ничем не примечательном участке, появился новый холмик.
А в это время, в другом конце города, молодой человек лет двадцати семи по имени Семен, которого когда-то звали Сёмушкой, торопился на свидание. Он был весел, полон планов и даже не подозревал, что в этот самый день казенные люди закапывают в холодную землю ту самую бабушку, чье имя он смутно помнил из редких, скупых рассказов матери, и которая, будь у нее хоть капля сил, прокляла бы и его, и его счастье в самую последнюю секунду своей долгой и неправедной жизни.
Прошло два года после того, как Авдотью Петровну похоронили за казённый счёт. Дарья узнала о её смерти от старой соседки, мимоходом. Рассказала об этом Семёну, своему сыну.
Семушке, как его всё ещё называла мать, было уже двадцать семь лет. Парень он был современный, дела имел свои, о прошлых семейных драмах знал лишь по кратким рассказам матери. Услышав про смерть бабушки и про оставшуюся пустующей квартиру, он почесал затылок и изрёк резонно:
— Мама, да это же наследство, надо оформлять. В наше время зря ничего не валяется.
Дарья только вздохнула. Вспоминать тот дом, ту чистоту и тот запах перца ей не хотелось, но сын был прав, своё жильё не лишнее.
И пошёл Семушка в суд. Сперва установил факт смерти Авдотьи Петровны, чего при её кончине так и не сделали, получил свидетельство о смерти. Потом пришёл к нотариусу, но тот только руками развёл:
- Гражданин, да вы сроки все пропустили. Наследство-то открылось, когда она померла, а не когда вы спохватились. Шесть месяцев для вступления, знаете ли, закон такой.
Квартира тем временем уже перешла в собственность города как выморочное имущество.
Не сдался Семушка. Подал иск в районный суд, просил восстановить срок. Мол, не знал о смерти, не мог знать, не извещали его. Судья выслушала, почитала дело. А в деле-то что? Свидетельство о смерти бабушки получено истцом, через два года после смерти. И заявление его гласило, что труп нашли в апреле 2021 года. Спрашивает судья:
— А почему же, гражданин, вы почти два года после этого в суд с заявлением о факте смерти не шли? Ждали, пока квартира станет выморочной?
Семушка что-то замялся, про занятость, про незнание тонкостей, но суд не место для смутных оправданий. Судья первая, а потом и апелляция, в иске ему отказали.
Решение было написано ясно и недвусмысленно, и была там одна ключевая фраза, которая всё ставила на свои места
Истец бабушкой не интересовался на протяжении длительного периода времени, не принимал участие в её жизни, хотя при должном внимании имел реальную возможность узнать о её судьбе.
Не смирился молодой человек, подал кассацию, там собрались судьи, послушали доклад, посмотрели толстую папку, да и вынесли определение: оставить всё как есть. Основания? Да никаких нарушений закона не нашли.
«Выводы судов первой и апелляционной инстанций соответствуют установленным по делу обстоятельствам, мотивированы».
Кассационную жалобу Семёна – оставить без удовлетворения.
Вздохнул Семен, да пошел домой. Ему еще через неделю маме невесту представлять, третью уже. Первые две после знакомства с Дашенькой сбежали. И думал Семен, что, возможно, надо просто тихо жениться, да и жить отдельно от мамы, благо у последней невесты своя квартира. А его невеста уже заказывала на пятницу горящий тур на отдых на базу, вдвоем с Семеном, без мамы и коварно улыбалась: видела она ту Дашу издалека, в соцсетях нашла на форме «злобных свекровушек», так что не будет она с ней знакомиться, пока замуж за Семена не выйдет, а потом жить поедут далеко, у тетки дом большой, работа есть, главное, подальше от любящей маменьки.
*имена взяты произвольно, совпадение событий случайно. Юридическая часть взята из:
Определение Второго кассационного суда общей юрисдикции от 27.11.2025 по делу N 88-28017/2025