— Выходи! — Ира стояла в подъезде, сжимая в руке ключи. — Открой дверь, Костя. Или мне соседям позвонить, чтобы они свидетелями были?
За дверью послышалось шуршание, чей‑то тихий шёпот, потом щёлкнул замок. На пороге появился муж — в мятой футболке, с перекошенным лицом.
— Ты чего орёшь на весь подъезд? — зашипел он. — Нормально зайти не можешь?
Ира скользнула мимо него в квартиру. С кухни тянуло чужими духами — сладкими, приторными, не её. На стуле висело женское пальто. Из спальни доносился торопливый шорох.
— Где она? — спокойно спросила Ира, хотя внутри всё уже провалилось.
— Кто она? — Костя сделал круглые глаза. — Ты пьяная, что ли? Какая еще "она"?
Из спальни вышла девица в его старой футболке. Молодая, лет двадцать с небольшим. Волосы собраны кое‑как в пучок, на ногах — Ирины домашние тапки.
— Ой… — она замерла. — Здравствуйте…
— Вот! — Ира кивнула на неё. — Это, наверное, соседка по коммуналке? Или курьерша с Оzon’а?
Девица покраснела, схватила пальто, буквально проскочила мимо, чуть не сбив Ирину плечом, и вылетела в подъезд. Костя попытался захлопнуть дверь, но Ира уже стояла посреди комнаты.
— Значит так, — она повернулась к мужу. — Завтра я подаю на развод. Сегодня забираю свои вещи и собаку. Квартиру делим по закону. Ключи — на стол.
— Ты чё, сдурела, что ли? — Костя всплеснул руками. — Новый год через два дня! Мы гостей ждали, салаты уже нарезаны. Я, может, просто по дурости… Это ж ничего не значит!
Ира посмотрела на него так, что он отступил.
— Для тебя — может, и ничего, — тихо сказала она. — Для меня — всё!
* * * * *
Ей было сорок восемь. Косте — пятьдесят два. Они прожили вместе двадцать два года. Двушка в панельке — их общая. Дочь, Оля, — замужем, живёт отдельно, внук‑первоклассник .Костя последние десять лет работал вахтовиком: две недели в Тюмени на строительстве, две дома. Деньги приносил нормальные.
Ира — медсестра в районной поликлинике. Часть зарплаты всегда уходила на лекарства маме, которой уже за семьдесят. Она терпела многое: вечные Костины пьянки с друзьями, его «устал — не трогай меня», его забытые поздравления на праздники. Но измены в их квартире, бабу в её тапках — это было уже слишком.
Вечером она позвонила дочери.
— Мам, приезжай ко мне, — Оля не стала уговаривать «подумать». — Внук будет рад. На диване разместимся, не в первый раз.
— Оля, я к тебе с чемоданами, — предупредила Ира. — Не просто «переночевать».
— Понимаю, — вздохнула дочь. — Привози, раз такое доло.
К утру в коридоре стояли два чемодана, сумка с документами и клетка с их псом Журой.
— Ты с ума сошла, — ходил кругами Костя. — Куда ты поедешь? Дочери на голову сядешь? Вон мать твоя одна сидит, к ней хотя бы иди.
— К маме я и так каждый день езжу, — отрезала Ира. — А с тобой под одной крышей я больше не живу.
Костя махнул рукой:
— Поживёшь у дочери — вернёшься. Куда ты денешься. Никто тебя старую, терпеть не будет.
Она ничего не ответила. Просто закрыла за собой дверь.
Первые два месяца у Оли прошли в суете. Внук, садик‑школа, участок у терапевта, ночные вызовы, мамина гипертония, развод.
Суд назначил: квартира делится пополам. Костя, конечно, взвыл:
— Это ж меня на улицу! — орал он в суде. — Я что, на помойке жить буду?! У меня прописка только тут!
Судья устало посмотрела поверх очков:
— Вы хотите — выкупайте её долю целиком. У меня всё. До свидания.
Через полгода Ира получила первый платёж — сто пятьдесят тысяч на счёт. Остальное Костя должен был отдавать частями.
— Мам, — Оля переминалась на кухне. — А ты… и дальше у нас будешь? Или… как?
Ира поняла, к чему этот разговор. Зять уже третий раз невзначай намекал, что «тесновато»: двушка, он, Оля, ребёнок и ещё бабушка.
— Оля, я подумаю, — сказала Ира. — Не переживай, на шее я у тебя сидеть не буду.
Вечером она поехала к своей матери.
— Мам, а если я комнату сниму? — Ира наливала чай в старые гранёные стаканы. — Внук подрос, Оле с Сашей тесно.
— Ты обалдела? — отставила чашку мать. — Снимать она будет! У тебя половина квартиры есть. Продавай свою долю, бери себе однушку и живи как человек.
— Мам, — Ира покачала головой. — За полквартиры в нашем районе максимум «бомжатник» с тараканами купишь. И то, если Костя вовремя всё выплатит.
— А он что, не платит? — мать сразу насторожилась.
Ира тяжело вздохнула.
— Первый раз вовремя перевёл. Второй — через месяц. Третий уже два месяца кормит завтраками. «Подожди, у меня сейчас работа встала, меня сократили, я найду, я отдам».
Мать всплеснула руками:
— Звоните приставам, суд, всё как положено. Пусть платит!
— Мам, — Ира устало потерла виски. — Ты знаешь, сколько это времени и нервов? Не знаю... сил нет уже.
Мать вдруг тихо сказала:
— Поезжай тогда ко мне. Я тебе комнату выделю. Мне легче будет, если ты рядом. И тебе попроще. Будешь копить.
Ира задумалась. Возвращаться в старый дом с облезлым подъездом, битой эмалью ванны, очередями в местный «Магнит» совсем не хотелось. Но жить у дочери вечно — тоже вариант так себе.
— Ладно, мам, — кивнула она. — Перееду к тебе. На время. Пока разберусь с этой квартирой.
* * * * *
Через пару месяцев Ирина жизнь вроде вошла в ритм: днём работа, потом — по пути заезжала за продуктами, вечером — таблетки маме, сериал на кухне, звонок внуку по видеосвязи.
Костя тем временем всплыл сам.
— Ира, — позвонил он однажды с незнакомого номера. — Нам поговорить надо.
— Не о чем, — отрезала она. — Деньги перевёл — и хорошо. Не перевёл — пиши объяснение приставам.
— Ты не поняла, — задышал он тяжело. — Я… не могу тебе сейчас платить. У меня работы нет. Меня с вахты сняли. Да и… я… заболел.
Слово «заболел» прозвучало как‑то липко.
— Что у тебя? — спросила Ира по‑деловому, как на приёме.
— Сердце, — промямлил Костя. — Давление скачет, дышать тяжело. Врач говорит, надо ложиться в кардиологию. А мне в стационар с кем идти? Некому ж воды подать…
Ира молчала. Внутри сработала та самая медсестринская жилка: человек болеет, ему тяжело. Как ни крути, прожили жизнь вместе.
— В поликлинике медсестёр мало, — после паузы сказала она. — Я за тебя записаться могу, к кардиологу. А дальше — сам.
— Ира, — вдруг сорвался Костя, — может, ты… пока ко мне вернёшься? Пока я болею. А? Я ж не чужой тебе всё‑таки. Ты у меня жить будешь, долю свою за собой держать будешь. А я потихоньку встану на ноги, работу найду — и всё наладится.
Вот оно, подумала Ира. Не к дочери, не к своей сестре, не к новой пассии — а к бывшей жене, которой изменил.
— Костя, — тихо сказала она. — Я уже нашла, где жить. У мамы.
— Ты хочешь, чтобы я тут сдох один в этой квартире?! А потом ты припрёшься и заберёшь всё?
— Ты же сам говорил: «Никто тебя старую не возьмёт». Вот я и не рассчитываю, что кто‑то меня возьмёт, — усмехнулась Ира. — Костя, я тебе не сиделка. Выздоравливай. В стационар тебя положат, там и присмотрят.
Она отключила телефон, прежде чем он успел продолжить.
* * * * *
В начале осени, когда Ира возвращалась с работы, в руках — сумка с продуктами из «Магнита» и пазлы для внука. У подъезда родного дома стояла дочь. Оля была бледная, в руках мяла салфетку.
— Мам, нам надо поговорить, — выдохнула она. — Только ты не кричи сразу, ладно?
Они поднялись к матери. Та встретила их в халате, уже поставила чайник: «Что‑то вы зачастили, не к добру».
— Мам, — Оля усадила Ирину за стол. — Костя… папа… подал иск.
— Какой ещё иск? — Ира напряглась.— Он… хочет оспорить ваше соглашение по квартире, — Оля разворачивала лист бумаги. — Вот. Пришло мне по почте, по старому адресу. В суд подал. Пишет, что ты лишила его жилья, что ты его оставила больного и без денег. И просит признать договор о выплате доли недействительным.
Ира взяла бумагу. Чернила расплывались перед глазами.«…истица, злоупотребляя моим тяжёлым состоянием, вынудила меня подписать невыгодное для меня соглашение… остался без средств к существованию… прошу признать право на большую часть квартиры…»
— Очень красиво, — сказала Ира. — Прямо бедный сирота в подвале.
— Мам, — Оля сглотнула. — Самое неприятное дальше. Он там ещё пишет, что… ты якобы свою долю хочешь продать, а меня с внуком на улицу выгнать.
— Чего?! — Ира хлопнула по столу.
Мать всплеснула руками:
— Вот гадина, — прошептала она. — Я же говорила, не верь. Какую ты долю продавать собралась? Кому? На гроб деньги нужны, что ли?
— Да я сама узнала об этом из бумаги! — Оля подняла глаза. — Он к нам пару раз заходил, когда тебя дома не было. Плакал, рассказывал, как ему плохо, как ты его бросила. Я его слушала… жалко было. Но он же не говорил, что к суду готовится!
Ира смотрела то на дочь, то на пожилую мать.
— Так, — медленно произнесла она. — С завтрашнего дня ни ты, ни внук туда не ходите. Вообще. И дверь ему не открывайте.
— Мам, ну он же отец, — робко сказала Оля. — Ему реально плохо. Давление, он задыхается…
— Отец, который свою дочь в иск приплёл, чтобы надавить на меня? — Ира усмехнулась. — Пусть к врачу идёт, а не к тебе.
Мать кивнула:
— Правильно говорит. Хватит с него.
— Но, мам, — Оля смотрела виновато. — Он ведь вам совсем не чужой. Если он умрёт один в квартире… ты сможешь потом с этим жить?
Ира на секунду закрыла глаза. Внутри всё заныло: два десятка лет вместе, праздники, ремонт, дочкина школа, дача, и пёс… И вот теперь — иск в суд.
— Знаешь, — сказала она медленно. — Я смогу жить с этим. Это лучше, чем если он снова переедет ко мне и будет пить у меня кровь и деньги.
Суд был тяжёлым.
Костя явился в мятом пиджаке, с флюоресцентной папкой в руках и справками из поликлиники: давление, кардиолог, ЭКГ.
— Я инвалид! Почти... — жаловался он. — А она меня выгнала! Я ей жизнь отдал, а она меня обирает.
— Это правда, что вы перестали выплачивать компенсацию за долю? — спросила судья.
— Я болею! — вскинулся он. — У меня не было возможности!
— При этом вы купили себе машину в кредит, — сухо заметила судья, перелистывая его же справки по доходам. — Договор займа, пожалуйста, к делу приложите.
Костя поперхнулся.
— Это чтобы на дачу ездить, — пробормотал он. — Картошку возить…
Ира сидела, сжимая в руке платок. Ей было противно. В какой‑то момент она поймала на себе его взгляд — жалобный, как у побитой собаки.
— Ирина Викторовна, — обратилась к ней судья. — Идти вам навстречу не обязаны. Но у вас были длительные отношения, общая дочь. Может, имеет смысл заключить перемирие? Немного изменить график платежей?
Ира вдохнула.
— Ваша честь, — сказала она. — Я готова увеличить срок выплат, чтобы сумма была меньше. Но отказываться от своей доли не буду. И к себе его не возьму.
Костя резко обернулся:
— Ты что, совсем? — зашипел он. — Я ж тебя умолял! Я здесь сдохну один!
— Ты же всегда говорил, что я никто и звать меня никак, — устало ответила Ира. — Вот теперь и живи, как хочешь.
Суд в итоге утвердил новый график: меньшими суммами, но дольше. Ира вышла из зала, чувствуя себя выжатой тряпкой. У дверей суда Костя догнал её.
— Ира, — он схватил её за рукав. — Ну давай без суда, а? Ну забери меня к себе! У твоей мамы там места мало, у дочери тесно. А мы вдвоём… Ну, жили же когда‑то…
— Костя, — Ира выдернула руку. — Я тебя к себе не возьму. Никогда.
— Так, значит, — он побагровел. — Значит, ты меня на улицу? Чтобы я под забором сдох, да? Господи, и что я в тебе нашёл…
— Сам не понимаю, — пожала плечами Ира. — Всё, Костя. Желаю здоровья.
Она повернулась и ушла, не оглядываясь.
Теперь её жизнь выглядела просто: работа, дом, мама, иногда — внук с дочкой на выходные. Вечером они с матерью смотрели по телевизору старые фильмы, смеялись над «Бриллиантовой рукой», спорили, какая актриса красивее.
Раз в месяц на счёт приходила небольшая сумма — Костя платил. То вовремя, то с опозданием. Ира молча переправляла часть денег дочери — на внука. Однажды зимой, возвращаясь с работы, Ира увидела у своего бывшего подъезда машину «Скорой». На лавочке сидела соседка Лидия Павловна.
— Ирочка, — вздохнула она. — Твоего Костика забрали. Сердце прихватило. Бабка с третьего позвонила, что он в подъезде сидит, дышать не может. Ира поймала себя на том, что сердце кольнуло. Но слова сами сложились:
— Хорошо, что не в квартире один. Хоть нашли вовремя.
Она позвонила дочери, коротко рассказала, что случилось.
— Мам, — Оля всполошилась. — Может, съездим к нему в больницу? Всё‑таки отец…
— Съезди, — сказала Ира. — Ты — да. Я — нет.
— Но он же тебя просил… — осторожно напомнила дочь.
— Ну мало ли о чём он меня просил, — ответила Ира.
Костя пролежал в стационаре две недели, потом его отпустили домой. Оля заходила к нему пару раз, приносила суп в пластиковом контейнере, фрукты. Он просил её:
— Скажи матери, чтоб пришла. Хочу в глаза ей посмотреть.
Оля пожимала плечами:
— Пап, она не придёт. Она сказала: «Ему помощь окажут врачи, а я уже своё отработала».
— Черствой стала, — ворчал он.
Оля молчала. Что ему скажешь?
Ира иногда проходила мимо их бывшего подъезда, глядя на освещённые окна. Там, за занавеской, когда‑то стояла их ёлка. Там они с дочкой лепили снеговиков. Там она застала деваху в своих тапках.
Теперь там жил мужчина, который ждал, что женщина, которую он предал, станет ему сиделкой. Так и не дождался...
Она не радовалась его болезни, но и не плакала. Жизнь научила: жалость и чувство вины — самые удобные крючки для таких, как Костя.
* * * * *
А вы как считаете: Ира права, что не вернулась к бывшему мужу и не стала его «сиделкой по старой памяти», или с больным человеком, да ещё и отцом её дочери, она всё‑таки обязана была быть рядом, даже после измены и суда?
Пишите в комментариях, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские истории — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...