Часть 10. Глава 82
Лев Сергеевич подошёл к клинике имени Земского в 03:42. Холодный предрассветный ветерок гулял по пустынной заснеженной улице, заставляя плотнее кутаться в длинный, ниже колен, пуховик и, несмотря на высокий воротник, поправлять под ним шарф, потому как что проку от переводчика, если он говорить не сможет из-за ангины?
Воротынский проверил экран телефона – сообщение о вызове пришло ровно сорок три минуты назад. Привычка фиксировать точное время, до минуты, осталась с тех дней, когда в судебном переводе разница в пару строк или пауза могли решить исход дела, а порой и человеческую судьбу. В этом Лев Сергеевич убедился лично, когда однажды маленький недочёт, вкравшийся в документы, едва не стоил одному гражданину лишних пяти лет лишения свободы.
Перед стеклянным входом Лев Сергеевич задержался на несколько секунд, изучая указатели, отбрасывавшие слабые тени в сиянии немигающих ламп. «Отделение неотложной помощи» было налево, – туда указывала припорошенная снегом стрелка. На территории клиники царила ночная тишина. Но по своему опыту, – пришлось несколько лет назад пережить воспаление аппендикса, – Воротынский знал, что тишина эта обманчива: за этими стенами продолжается своя, особая жизнь, подчинённая иным ритмам.
Он прошёл до нужного здания, и дверь с тихим шипением гидравлики сначала открылась, а затем затворилась за его спиной, отсекая уличный холод. Прямой, залитый резким светом коридор отделения неотложной помощи позволял с одного взгляда оценить, как здесь всё устроено. Лев Сергеевич невольно потянул носом. Пахло не привычной хлоркой, а чем-то другим. Кажется, лекарствами, но пойди, догадайся.
Стойка регистратуры была прямо по центру – эдакий островок бюрократии в потоке настоящей медицины. Слева и справа тянулся длинный коридор. Воротынский не торопился, остановился у стены, изучая пространство, впитывая его логику. Люди здесь – врачи, медсёстры и санитары, – двигались быстро, скупо и скоординировано, без лишних слов. Он зафиксировал этот невидимый порядок, как ориентир: захотелось понять, оставаясь пока сторонним наблюдателем, кто здесь принимает решения. Но сделать этого не удалось: снова посмотрев на часы, Воротынский понял: времени на праздное любопытство не осталось.
Он прошёл вперёд, и охранник у двери ничего не сказал. Не спросил документы. За стойкой регистратуры, уткнувшись в монитор, сидела молодая девушка в белом халате. Лицо её было маской профессиональной отстранённости. Она работала с документами, не поднимая глаз, пальцы быстро стучали по клавиатуре. Лев подошёл, и только почувствовав чужое присутствие, девушка оторвалась от экрана.
– Доброй ночи. Меня вызывали. Я переводчик, – сказал он ровным, спокойным голосом.
– Доброй. Как ваша фамилия?
– Воротынский. Лев Сергеевич.
– Минутку, – девушка, на бейджике которой мужчина прочитал «Хворова Д.П., администратор», бегло пролистала электронный список.
– Вызов диспетчером зафиксирован час назад, – заметила она.
– Сообщение на мой телефон дошло сорок семь минут назад, – невозмутимо уточнил Лев Сергеевич. – Сотовая связь в моём районе была нестабильной. Кажется, объявляли беспилотную опасность.
Администратор ничего не стала комментировать, лишь чуть пожала плечом. Ну что тут скажешь? Новая реальность для всей страны, привыкнуть к которой, хочешь того или нет, а придётся. Точно так же, как в Великую Отечественную жители Ленинграда привыкли слушать по радио стук метронома и вой сирен воздушной тревоги.
– Подскажите, а с какого языка вы переводите?
– Я знаю английский, французский, немецкий, арабский и фарси, ну еще немного итальянский, – с достоинством ответил Воротынский.
– Ничего себе, – восхищённо произнесла Дина Хворова. – И как это всё у вас укладывается в голове?
– Не знаю, – улыбнулся Воротынский. – Я с детства такой. Сначала повторял чужие слова, потом запоминать начал. Ну, а дальше…
– Можно ваш паспорт?
– Да, конечно.
Администратор взяла документ, сверяя фото с лицом человека перед ней – интеллигентным, с приятными чертами, тёмными, внимательными глазами. Оказалось, что Воротынскому всего 30 лет, и Дину это поразило еще сильнее: «Если он в 22 года окончил университет, то как меньше чем за десять лет всего успел столько выучить?» В голове не укладывалось. Она отвлеклась от собственных рассуждений и сказала:
– Кабинет номер три. Это ординаторская. Вас уже ждут. По коридору налево.
Лев молча кивнул, убрал паспорт, взял бейдж с надписью «Посетитель», прикрепил его к лацкану пиджака и направился в указанном направлении. Дверь нужного помещения оказалась закрыта. Он остановился на пару секунд перед ней, поправил галстук, затем собрался постучать, но тут изнутри вышла молодая медсестра в идеально чистом, отглаженном синем костюме. На бейдже, приколотом на левой стороне переводчик прочитал: «Мусина С.Р. Медсестра».
– Здравствуйте, – приветствовал её Воротынский, мысленно оценив про себя, что медработница довольно миловидная казашка. – Мне сказали…
– Доброе утро, – чуть улыбнулась девушка. – Вы переводчик?
– Совершенно верно, – ответил Лев.
– Очень хорошо. Меня зовут Сауле. Входите, вас ждут, – и она посторонилась, пропуская гостя.
Воротынский вошёл внутрь, на него тут же уставились двое. Лев представился и услышал в ответ, что мужчина слева – это старший врач, хирург Валерий Лебедев, а молодая женщина справа – доктор Ольга Великанова.
– Рады вас приветствовать, Лев Сергеевич, в наших пенатах, – сказал Лебедев. – Вы нам понадобились, поскольку поступил пациент, не говорящий по-русски, я специалистов по фарси у нас нет. Сейчас гражданин Ирана находится в стабильном состоянии, но нам необходима ваша помощь для сбора анамнеза. Пожалуйста, будьте максимально точны. Кстати, вы знакомы с медицинской терминологией?
– В самых общих чертах.
– Ничего, если вам понадобится уточнить какой-то термин, я с этим помогу, – откликнулась Великанова.
Лев оценил её приветливость, а также краткость и деловитость. Да и внешность девушки показалась очень интересной. В душе Воротынский считал себя эстетом, ему нравилось смотреть за женской красотой, у него за годы жизни даже сформировался секретный пьедестал почёта, на котором первое место занимала актриса Инна Гомес, о которой он глубоко сожалел, что она больше не снимается в кино.
– Благодарю, – отозвался переводчик. – Скажите, где я могу переодеться?
– Сауле, проводи Льва Сергеевича…
– Можно просто Лев, – улыбнулся Воротынский.
– Хорошо. Проводи нашего гостя в раздевалку, выдай одноразовые принадлежности.
Сауле Мусина, слушавшая разговор около двери, коротко кивнула и попросила переводчика следовать за ней. Вскоре они вернулись, и теперь Лев сам себе напоминал доктора: на голове – шапочка, на костюме – одноразовый халат, на ногах – резиновые тапочки-кроксы.
– Вот теперь можем работать дальше, – заметил Лебедев и решительно направился к выходу. Доктор Великанова неотступно последовала за ним. Вскоре они вошли в палату, и взгляд переводчика, мгновенно, как объектив камеры, зафиксировал обстановку. Кабинет был небольшим, перегруженным аппаратурой, чьи дисплеи мигали зелёными и жёлтыми кривыми. В центре – каталка с пациентом.
Доктор Лебедев подошёл к изголовью, изучая показания кардиомонитора. Доктор Великанова, у которой, как заметил Лев, волосы были собраны на затылке в тугой узел, взяла бумаги и начала что-то заполнять. Переводчик с некоторой опаской подошёл к пациенту – это был мужчина-иранец лет сорока, приятной наружности, с ухоженным лицом.
– Так, приступим. Лев Сергеевич, переводите всё, что я скажу, и всё, что он ответит. Буквально, – сказал Валерий Лебедев, поворачиваясь к Воротынскому.
Лев подошёл ближе, но инстинктивно оставил между собой и пациентом небольшое, но ощутимое расстояние – дистанцию наблюдателя. Он встретился взглядом с человеком на каталке и сказал на чистом, немного книжном фарси:
– Здравствуйте. Я буду переводить всё, что говорят эти врачи, и всё, что вы им скажете. Это необходимо, чтобы правильно вас вылечить. Как вас зовут?
– Мохаммад Али Бахонар.
– Очень приятно. Меня зовут Лев.
Пациент медленно кивнул.
– Скажите ему, что состояние стабилизировано, опасности для жизни сейчас нет, – попросил Лебедев, глядя поверх головы пациента на Льва Сергеевича. – Но нужно уточнить несколько моментов для начала лечения.
Воротынский перевёл. Его голос стал точным, нейтральным проводником, лишённым собственных интонаций. Он следил за формулировкой врача. Пока всё было в рамках стандартного протокола, но внимательность к каждому слову оставалась его главным и неизменным правилом.
Пациент после короткой паузы задал вопрос. Короткий, прямой, вырвавшийся с усилием.
– Он спрашивает, – дословно сообщил Лев, обращаясь к Лебедеву, – почему ему зафиксировали руки.
Доктор Великанова на мгновение подняла глаза от бумаг.
– Для его же безопасности. И нашей. Чтобы он не навредил себе или персоналу во время процедур, – отчеканил Лебедев. Никаких «успокойтесь» или «это временно» добавлять не стал. Только озвучил холодный и неоспоримый факт.
Лев перевёл дословно, сохранив эту ледяную конструкцию. Пациент выслушал, его глаза сузились. Он что-то мысленно взвесил внутри и задал следующий вопрос, голос его стал тише, но в нём появилась новая, опасная нота. Вопрос был длиннее. И гораздо сложнее.
– Господин Бахонар говорит, чтобы его развязали. Он не собирается никому причинять вред и готов принимать лечение мужественно.
– Скажите ему, что я здесь буду решать, когда это сделать, а когда нет, – жёстко ответил Лебедев. – А знаете что? Пожалуй, мы напрасно вас побеспокоили. Мне кажется, тут ничего сложного нет. Разберёмся, пожалуй, без вас. Но на всякий случай, будьте любезны подождать в коридоре.
Немного удивлённый и, – что говорить, – расстроенный таким отношением, Воротынский коротко кивнул и собрался выйти, но Бахонар задал еще один вопрос. Лев ответил на фарси и вышел. Дверь с мягким щелчком закрылась за его спиной, отрезав стерильный, напряжённый мир с четырьмя людьми внутри от коридора.
Лев, не зная, чем себя занять, прошёлся туда-сюда, потом снова вернулся к смотровой. В это время оттуда вышла Сауле и поспешила куда-то в другое место, не закрыв дверь за собой. Воротынский застыл на месте. Из приоткрытой двери доносился сдержанный, но напряженный спор.
– По всем признакам – острый панкреатит, Валерий Алексеевич. Амилаза зашкаливает, клиника типичная. Но источник…
– Типичная, да не совсем. У него нет классической опоясывающей боли. Она локализована справа, отдает в спину. И вспомни его склеры при поступлении – не страх, а именно желтушный оттенок.
– Билирубин в норме был.
– Был. Сейчас переслали. Ждем. Но я больше верю глазам и локализации. Это не поджелудочная. Это желчный. Камень в общем протоке. Холедохолитиаз с острым холангитом.
– Рискованно так сразу…
– Рискованно ждать. У него уже субфебрильная температура держится. Если разовьется гнойный холангит или панкреонекроз из-за того же камня – счет пойдет на часы. Нужно дренировать.
– ЭРХПГ? Под рентгеном?
– Здесь и сейчас не сделаем. Нужно переводить в хирургию, и там в такое время только дежурный, он не справится. А у нас – острый живот, нарастающая интоксикация и иностранец без полиса. Решение одно: холецистэктомия. Открытым доступом. Нужно вскрывать, искать камень и убирать очаг.
В кабинете наступила короткая пауза. Лев услышал, как Ольга тяжело вздохнула.
– Согласна. Но как объяснить ему необходимость полостной операции? Он уже спрашивал про фиксацию. А тут – разрез, наркоз, реабилитация…
– Позовите того переводчика. Как его… Воротынского. Пусть объяснит. Только чтобы дословно. Без сантиментов. И скажите, чтобы Хворова распечатала бланк информированного согласия. Всё по форме.
– По-русски или на фарси? – уточнила Великанова.
– Мы не в Иране.
Лев Сергеевич отступил от двери, сделав несколько шагов в сторону, как раз в тот момент, когда она распахнулась. На пороге появилась Сауле. Её лицо было серьезным.
– Лев Сергеевич, вас снова просят. Срочно.
– Я понял, – кивнул он, поправляя одноразовый халат. – Операция?
Медсестра лишь коротко кивнула, пропуская его вперед. В кабинете атмосфера стала еще более сконцентрированной. Лебедев стоял, уперев кулаки в стол с распечатанными анализами. Великанова рядом.
– Лев Сергеевич, ситуация изменилась, – без предисловий начал старший врач. – У пациента, вероятно, камень в желчном протоке, вызывающий воспаление. Это опасное для жизни состояние. Необходима срочная операция – удаление желчного пузыря. Ваша задача – объяснить ему это четко, без прикрас. И получить его согласие на операцию.
– Хорошо.
Вскоре медсестра вернулась с бланком, отдала Лебедеву, тот пробежал глазами и протянул переводчику. Он взял документ, повернулся к Мохаммаду Али. Мужчина следил за ним внимательным, полным внутренней боли взглядом.
– Господин Бахонар, – начал Лев на фарси, подбирая самые ясные, но не смягчающие слова. – Диагноз уточнен. Проблема в желчных путях. Есть камень, который блокирует проток и вызывает сильное воспаление. Если его не устранить, воспаление распространится, что может привести к заражению крови. Врачи считают, что необходимо срочное хирургическое вмешательство – операция по удалению желчного пузыря.
Лицо иранца исказила гримаса. Не страха, а скорее яростного неприятия.
– Операция? Здесь? Сейчас? Нет. Я не согласен. Хочу, чтобы меня отправили в посольство.
– Поймите, времени на перевод нет. Состояние может резко ухудшиться.
– Вы говорите, как они. Как вы все здесь! Вы мне не перевели тогда, о чем они спорили! Я слышал тон! Они сомневаются!
Лев перевел реплику дословно, опустив лишь личное обращение. Лебедев не смутился.
– Сомнения – часть работы. Но решение принято. Спросите его: есть ли аллергия на лекарства? Были ли операции раньше? Нам нужны эти данные для анестезиолога. И скажите – отказ от операции при его состоянии равносилен подписанию смертного приговора. Дословно.
Воротынский перевел. Он видел, как в глазах Мохаммада Али борются паника, злость и инстинкт самосохранения. Пациент отвернулся, замолчав.
– Скажите ему, – тихо, но четко произнесла Ольга Великанова, – что мы несем ответственность за его жизнь. И сейчас наша ответственность – действовать. Ждать больше нельзя.
Лев переводил, чувствуя, как каждое его слово врезается в молчание пациента. Наконец, Мохаммад Али медленно повернул голову. Его взгляд был мутным от боли, но в нем появилась тень покорности.
– Хорошо. Пусть будет по-вашему. Но… – он посмотрел прямо на Льва, – но вы будете там? Чтобы переводить, если что? Чтобы я понимал, что происходит?
Лев перевел вопрос и, не дожидаясь реакции врачей, сам ответил на фарси:
– Если врачи разрешат мне находиться в операционной, я буду там и переведу всё, что скажут.
Переводчик посмотрел на Лебедева и передал просьбу. Тот, после секундного раздумья, кивнул.
– Пусть готовится. И подписывает согласие. Время – самый дефицитный наш ресурс.
Лев Сергеевич протянул бланк и ручку Мохаммаду Али, помогая ему развязать одну руку. Пациент вывел на бумаге неуверенные, угловатые буквы. В этот момент Лев поймал на себе взгляд Ольги – в нем был не просто профессиональный интерес, а что-то вроде уважения. Он отвёл глаза, снова сосредоточившись на документе. Его работа, сложная и беспристрастная, только начиналась. Самое трудное было впереди – там, за дверями операционной.