Рассказ «Горький юбилей»
Надежда стояла у кухонного окна и методично терла губкой край тарелки. Вода была слишком горячей, кожа на пальцах покраснела и слегка саднила, но она словно не замечала этого. Из гостиной доносился приглушенный смех Павла и бодрый голос свекрови, Нины Ивановны. Сегодня Надежде исполнилось сорок.
На столе в гостиной стоял торт, который Надя пекла полночи — со сложным кремом, как любил Паша. В духовке остывала утка с яблоками. Весь день прошел в привычной суете: рынок, нарезка салатов, глажка парадной скатерти. Надежда ловила себя на мысли, что этот юбилей ничем не отличается от тридцать девятого или тридцать восьмого дня рождения. Те же лица, те же тосты за «мудрую женщину — хранительницу очага».
Павел зашел на кухню, когда она расставляла чашки для чая. Он не подошел сзади, не обнял, как делал когда-то. Он просто прислонился к косяку, рассматривая ее застиранный фартук и выбившиеся из пучка пряди волос.
— Надь, ты бы хоть переоделась к чаю. Гости все-таки.
— Я сейчас, Паш. Вот только с посудой закончу... Ты видел, какой торт получился? Совсем как в кондитерской.
Павел промолчал. Он взял со стола чайную ложку, повертел ее в руках и брезгливо положил обратно.
— Знаешь, — начал он тем тоном, от которого у Надежды внутри всегда все сжималось в тугой узел, — сорок лет — это такой возраст... рубеж. Пора прекращать играть в счастливую семью, если она давно протухла.
Надежда замерла с полотенцем в руках. В ушах зашумело, как будто в кухне внезапно включили мощную вытяжку. Она медленно повернулась к мужу.
— Паш, ты о чем? Мы же только что... Мама твоя тост говорила...
— Мама говорит то, что положено. А я говорю то, что есть. Ты посмотри на себя. Ты же в эти кастрюли вросла. Тебе ничего не интересно, кроме скидок в супермаркете и рецептов закруток. Мне с тобой даже в ресторан пойти стыдно — ты там начнешь высчитывать стоимость ингредиентов.
Он сделал шаг вперед, и Надя почувствовала резкий запах его дорогого одеколона — подарка, который он купил себе сам на прошлой неделе.
— В общем, так. Тянуть больше нет смысла. Я ухожу. Точнее, уходишь ты.
— Куда? — голос Надежды сорвался на шепот. — Паша, это же наш дом. Мы тут пятнадцать лет... Мы же ремонт вместе делали, ты помнишь? Как обои выбирали, как я на паркет этот копила, подрабатывая по ночам?
— Твой паркет, Надя, лежит в квартире моей матери, — холодно отрезал Павел. — Юридически ты здесь никто. Нина Ивановна любезно разрешила нам пожить, пока мы семья. Но семьи больше нет. У меня есть женщина. Она моложе, ярче, и ей не нужно объяснять, зачем в доме нужны живые цветы, а не только запах борща.
Из коридора раздался голос Нины Ивановны:
— Пашенька, деточка, скоро там чай? У меня давление что-то скачет.
Павел обернулся на голос матери, а потом снова посмотрел на жену. Его взгляд был абсолютно пустым.
— Собирай свои баночки, Надь. Всю эту косметику, кремы твои... Они только место занимают. Моя девушка переедет сюда завтра, и я не хочу, чтобы она натыкалась на твои вещи.
Надежда почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она посмотрела на свои руки — красные от горячей воды, с обветренной кожей. Руки женщины, которая пятнадцать лет «строила тыл».
— Паша, сегодня мой день рождения... — выдохнула она, хватаясь за край столешницы. — У меня нет денег на съем, ты же знаешь, я из-за твоих командировок с работы ушла пять лет назад. Мне некуда идти.
— Это не мои проблемы, — пожал плечами Павел. — Ты взрослая девочка. Думаю, подружки приютят. А квитанции за квартиру, кстати, на маму приходят. Так что по закону ты тут даже не гостья. Даю тебе два часа. Мама поможет проследить, чтобы ты лишнего не прихватила.
Он вышел из кухни, оставив ее одну среди запаха остывающей утки и праздничного торта. Надежда слышала, как в гостиной затих смех, как зашуршала куртка Павла — он собрался «прогуляться», пока она будет паковаться.
Надежда зашла в спальню. На кровати лежал ее чемодан — старый, с поломанной молнией. Она открыла шкаф и увидела свои платья, висящие вперемешку с его костюмами. Перед глазами все плыло. Она взяла с полки свою любимую баночку с кремом — дорогой подарок сестры — и вспомнила слова Павла: «занимают место моей девушки».
В дверях появилась Нина Ивановна. Она не выглядела виноватой. Напротив, в ее глазах читалось какое-то странное облегчение, смешанное с торжеством.
— Ты уж не обижайся, Надюша, — медовым голосом пропела свекровь. — Сын имеет право на счастье. А ты... ну что ты? Тебе сорок. Пора и честь знать. Квартира моя, я Пашеньке всегда говорила: оформлять на него нельзя, мало ли какая вертихвостка прицепится. Видишь, как я права была?
Надежда медленно повернулась к ней, сжимая баночку в руке так сильно, что пластик жалобно хрустнул.
— Ваша правда, Нина Ивановна. Квартира ваша. И ремонт в ней — мой. И пятнадцать лет моей жизни — тоже в этих стенах.
Впервые за вечер Надежда не отвела взгляд. Внутри, где-то за ребрами, вместо привычного страха начало разгораться что-то новое. Жаркое и острое.
***
Надежда стояла посреди спальни, глядя на раскрытый чемодан. В горле стоял комок, сухой и колючий, мешающий дышать. Она попыталась сложить свой любимый плед — мягкий, кашемировый, купленный на первую премию пять лет назад.
— Куда это ты его потащила? — голос свекрови разрезал тишину, как кухонный нож.
Нина Ивановна стояла в дверях, скрестив руки на груди. Ее маленькие глазки-бусинки сканировали содержимое чемодана.
— Это мой плед, Нина Ивановна. Я его покупала.
— Ты? — свекровь прищурилась. — А деньги откуда? Пашенька в тот год тебя на море возил, вот на сэкономленные от его зарплаты и купила. Значит, общий. Оставь, Павлу на диване укрываться пригодится.
Надя почувствовала, как пальцы начали мелко дрожать. Она не стала спорить, просто выпустила ткань из рук. Плед бесформенной кучей осел на пол.
В коридоре послышался звук открывающегося замка. Павел зашел в квартиру не один. Надежда услышала чужой голос — тонкий, капризный, пахнущий чем-то приторно-сладким, как дешевые леденцы.
— Паш, а почему тут так пахнет... уткой? Я же просила заказать суши. И почему коробки в коридоре? Мне неудобно проходить.
Надежда вышла из спальни. В прихожей стояла девушка — лет двадцати пяти, в ярко-розовом пальто, которое на фоне их привычного, строгого коридора выглядело нелепым пятном. Павел придерживал ее за талию. Увидев жену, он даже не смутился.
— О, Надь, ты еще здесь? Знакомься, это Юля. Юля, это Надежда, она уже заканчивает сборы.
Юля скользнула по Надежде оценивающим взглядом — от домашних тапочек до растрепанного пучка. В этом взгляде не было жалости, только холодное любопытство, как смотрят на антикварную мебель, которую пора выкинуть на свалку.
— Ты скоро? — бросил Павел, проходя мимо Надежды в кухню. — Юле нужно место в ванной, она хочет освежиться. Собери свои баночки, я же просил. Все эти кремы «от морщин» и прочий хлам.
Надежда вернулась в ванную. Она смотрела на полку, где еще утром стояла их общая зубная паста. Теперь там лежала чужая косметичка, расшитая пайетками. Она взяла свою баночку с кремом, ту самую, которую свекровь и муж назвали «лишней».
Рука потянулась к сумке, но дверь в ванную распахнулась. Нина Ивановна зашла следом, держа в руках блокнот и ручку.
— Так, давай-ка проверим. Фен — Пашин, он его на бонусы в магазине брал. Плойка... плойку оставляй, пригодится девочке. Полотенца — ну, ладно, свои забирай, они все равно уже застиранные.
Надежда замерла, сжимая в руке тюбик зубной пасты. В голове пульсировала одна мысль: «Пятнадцать лет. Я стирала его носки, лечила его маму от радикулита, экономила на колготках, чтобы мы могли отложить на этот чертов ремонт в этой чужой квартире».
— Нина Ивановна, — тихо сказала Надя, и ее голос вдруг стал удивительно ровным. — А чеки на кафель в ванной вы тоже сохранили? Тот, который я сама выбирала и оплачивала из декретных денег, когда подрабатывала переводами?
Свекровь осеклась, но тут же пошла в атаку:
— Ишь, чего захотела! Кафель она делить будет! Ты тут жила на всем готовом, за свет не платила, хлеб хозяйский ела. Скажи спасибо, что Паша на алименты не подает за то, что ты его молодость сгубила!
Из кухни донесся смех Юли и звон разбитого стекла. Надя выскочила в коридор. На полу валялись осколки ее любимой чашки — тонкого фарфора, подарка покойной мамы. Юля стояла рядом, кокетливо прикрыв рот ладошкой.
— Ой, извините... Она такая хрупкая оказалась. Паш, купим мне новые, современные? С золотой каймой?
Павел обнял ее за плечи, даже не взглянув на осколки.
— Конечно, милая. Все новое купим. Избавимся от этого старья.
Старье. Это слово ударило Надежду под дых. Она не была старьем. Ей было сорок — возраст, когда жизнь только начинает обретать настоящий вкус, но ее сейчас пытались убедить, что она — ветошь.
Она медленно опустилась на корточки и начала собирать осколки. Пальцы обожгло — острый край вошел в подушечку большого пальца. Выступила густая капля крови.
— Надя, не возись, — брезгливо бросил Павел. — Оставь, Юля потом приберет. У тебя осталось полчаса. Я вызвал такси до вокзала.
— До вокзала? — Надя подняла голову. Кровь с пальца капнула на светлый линолеум, оставляя крошечный след. — У меня нет билета. И ехать мне некуда.
— У тебя в деревне тетка живет, — вставила Нина Ивановна, выглядывая из спальни. — Вот туда и катись. На свежий воздух. Там тебе самое место, среди коров. А здесь — город, здесь молодым и хватким дорога.
Надежда встала. Она больше не чувствовала боли в пальце. Внутри нее словно что-то перегорело — старый предохранитель, который долго искрил и наконец лопнул, оставив после себя звенящую тишину. Она посмотрела на Павла, на его новую пассию, на свекровь с блокнотом.
— Значит, до вокзала... — повторила она. — Хорошо.
Она зашла в комнату, взяла чемодан и, не закрывая его до конца (молния окончательно сдалась), вывалила на кровать все, что так тщательно отбирала свекровь. Плед, фен, какие-то кофты.
— Ты что делаешь? — нахмурился Павел.
Надя выпрямилась. Она взяла только сумку с документами и ту самую баночку крема.
— Забирайте все. Плед, чашки, кафель, мои годы. Мне не нужно ничего из этого дома. Потому что этот дом — такая же подделка, как и ты, Паша.
Она пошла к выходу, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть, давившая на плечи последние годы, становится легче.
— Стой! — крикнула вслед Нина Ивановна. — А ключи?! Ключи на комод положи! А то знаем мы вас, придете потом ночью...
Надежда остановилась у двери. Она медленно достала связку ключей. Один — от нижнего замка, второй — от верхнего. Третий — от домофона. Она вспомнила, как радовалась, когда их получила.
Она не положила их на комод. Она размахнулась и швырнула их вглубь квартиры. Ключи со звоном ударились о зеркало в прихожей, оставив на нем тонкую, едва заметную трещину.
— Живите долго, — тихо сказала она. — И постарайтесь не захлебнуться своей правдой.
Она вышла на лестничную клетку и закрыла дверь с той стороны. Руки больше не дрожали. На улице начинался дождь, пахло мокрым асфальтом и осенью. Сорок лет. В кармане — телефон и три тысячи рублей. За спиной — захлопнутая ловушка.
Надежда сделала глубокий вдох. Воздух был холодным, но удивительно чистым.
Первые три дня Надежда провела на вокзале. Не потому, что не было выхода — сестра звала к себе в пригород, — а потому, что нужно было дойти до самого дна. Почувствовать холод пластиковых кресел, запах дешевого кофе и бесконечный гул чужих жизней. На четвертый день она встала, умылась ледяной водой вокзального туалета и поехала к сестре.
— Господи, Надя, ты на привидение похожа, — ахнула Света, открывая дверь. — Проходи. Садись. Сейчас суп греть буду.
— Не надо супа, Света, — Надя прислонилась к косяку. — Работу мне надо. Любую. Чтобы руки заняты были.
Она начала с малого. Устроилась в небольшую частную пекарню неподалеку. Вставала в четыре утра, когда город еще спал, укрытый серым одеялом тумана. Замешивала тесто. Сначала руки ныли, непривычные к такой нагрузке, кожа на ладонях грубела, а под ногтями навсегда поселился запах ванили и дрожжей. Но именно этот запах стал ее спасением. Он вытеснял из памяти аромат дорогого парфюма Павла и приторные духи его «Юлечки».
Прошло полгода. Надежда похудела, в волосах прибавилось седины, но взгляд стал другим — прозрачным и твердым, как лед на реке в январе. Она сняла крохотную студию — бывшую кладовку в старом фонде, где из окна был виден только кусок неба и кирпичная стена. Но это были ее метры.
Однажды вечером, когда Надя уже собиралась закрывать смену, дверь пекарни звякнула. Ввалился мужчина. Куртка расстегнута, на щеках — несвежая щетина, глаза красные. Надежда не сразу узнала в нем Павла.
— Надя... — он замер у прилавка, вдыхая теплый хлебный дух. — Я тебя по всему району искал. Сестра твоя молчит, как партизан.
Надежда методично вытирала прилавок. Тряпка ходила кругами: раз, два, три.
— Что хотел, Паш? У нас закрытие через пять минут.
— Надь, тут такое дело... В общем, Юля... она ушла. Оказалось, ей не я нужен был, а деньги. Которых у мамы не выпросишь. А мама... Нина Ивановна слегла. Ноги не ходят, капризничает, сиделку не принимает, кричит, что все воровки.
Павел замолчал, ожидая реакции. Надя продолжала протирать чистую поверхность.
— Она тебя зовет, Надь. Говорит, ты единственная знала, как ей давление сбивать и какой чай она любит. Я зашиваюсь. Дома бардак, есть нечего, мать орет... Возвращайся, а? Мама сказала, она тебя пропишет даже. На четверть доли. Как члена семьи.
Надежда остановилась. Она посмотрела на свои руки. На них не было красных пятен от горячей воды, только легкие следы муки. Она вспомнила тот юбилей, осколки чашки и ледяное «собирай баночки».
— Четверть доли? — тихо переспросила она. — Надо же, какая щедрость. А баночки мои? Они все еще занимают место?
— Надя, ну не начинай... Мы же все люди. Ошиблись. Юля эта — наваждение какое-то было. Ты же мудрая женщина, ты же всегда понимала...
— Нет, Паша. Я была не мудрая. Я была удобная. Как тот кашемировый плед, который твоя мать не отдала. Кстати, как он? Не потеряли?
Павел отвел взгляд.
— Моль побила. Юля его на балкон выкинула, он там промок... выкинули в общем.
Надежда вдруг рассмеялась. Легко, почти весело. Моль побила их прошлую жизнь. Все правильно. Логично.
— Знаешь, Паш... — она сняла фартук и аккуратно повесила его на крючок. — У меня завтра сорок один. И я впервые за пятнадцать лет заказала себе торт в другой кондитерской. Не буду печь сама. Буду есть его одна в своей маленькой, холодной, но моей квартире.
— Но как же мама? Ей плохо! — Павел сорвался на привычный капризный тон.
— Вызови врача, Паша. Купи справочник по уходу. Или найди новую «яркую и молодую», может, она согласится на четверть доли и грязные простыни. А я свой срок отработала. Условно-досрочно освободилась.
Она вышла из-за прилавка, подошла к двери и открыла ее, пропуская мужа на улицу.
— Ключи на комоде, помнишь? — улыбнулась она. — Только зеркало в прихожей не забудь поменять. Трещина растет, Паша. Плохая примета.
Павел вышел, сутулясь под мелким дождем. Он выглядел старым и каким-то потрепанным, словно его тоже «выкинули на балкон». Надежда закрыла дверь на замок. Повернула ключ дважды. Щелчок отозвался в самой груди приятным спокойствием.
Она пошла к себе. В ее сумке лежала новая баночка крема — очень дорогая, купленная на честно заработанные деньги. Она не занимала чужое место. Она была дома.