— Значит, ты уезжаешь? — спросила Светлана уже шёпотом.
— Да, и очень скоро, меня ждут.
И он, не теряя ни минуты, принялся собирать чемодан, без лишних разговоров и сантиментов. Но собирал он его, надо сказать, с чисто торгашеской обстоятельностью: вынес из шкафа свой лучший костюм, ту самую бутылку коньяка «для особых случаев» (видимо, этот случай и был особым), хорошую электрическую бритву. Задумался над фотоальбомом, полистал, пару фотографий, где он был особенно фотогеничен, вынул и сунул в карман пиджака. Остальное оставил — ненужная макулатура.
Потом пошёл на кухню, открыл холодильник.
— А хороший сыр остался, — констатировал он. — И колбаса докторская. Ты, Светлана, не выбросишь?
Он суетился по квартире, а Светлана сидела на кухонном стуле, как парализованная, и смотрела, как из её жизни не только уходит мужчина, но и вымывается, как грязная вода, весь её быт, вся её вера.
— Папа, ты куда? — спросил вдруг Славик, дергая его за брючину.
Жорик наклонился, потрепал ребёнка по голове.
— Я, сынок, в командировку, надолго. Будь умницей, слушайся маму.
И, обратившись к Светлане, добавил деловым тоном:
— Кстати, о маме. За коммуналку в этом месяце я уже заплатил. Так что до конца числа ты свободна. А там как-нибудь сама.
Он защёлкнул чемодан, осмотрелся. Взгляд его упал на хрустальную вазу в шкафу. Ту самую, что Светлана когда-то убрала.
— А вазу я, пожалуй, возьму, — сказал он задумчиво. — Тамаре, наверное, понравится. У неё вкус простой, она оценит.
Это была последняя капля, но Светлана не закричала, просто тихо спросила:
— И всё? Больше мы тебя не увидим?
— Жизнь многогранна и непредсказуема, — изрёк он, надевая пальто. — Не будем давать друг другу пустых обещаний. Храни тебя Бог.
И он вышел. За ним захлопнулась дверь, как-то буднично, обыденно. Словно вышел за хлебом.
На стуле в прихожей он забыл свои домашние тапочки и пару носков. Видимо, не представлявших ценности для новой жизни.
Больше его никто никогда рядом со Светой не видел: ни писем, ни телефонов, ни открыток с видами гор, как в пропасть канул. Исчез, растворился вместе со своим коньяком, своей «честью рода» и хрустальной вазой.
Свете, конечно, пришлось несладко. Осталась одна с шестилетним ребёнком на руках, с пирогом, который никто не ел, и с парой забытых носков, которые как будто глумились над её прошлым счастьем. Сердце у неё, что характерно, шалить начало — с той самой ночи. То защемит, то забьётся, как перепуганная птица. От расстройства, надо полагать.
Вот так-то, граждане, иной раз живёт с тобой человек годами, улыбается, комплименты говорит, на руках носит. А ты и не знаешь, что у него там, на исторической родине, уже и невеста с истинным терпением дожидается, и долг чести не исполнен. Ищи потом в этом самом человеке правду.
Ну, остались они, как говорится, у разбитого корыта. Вернее, у целого корыта, но без всякой надежды на то, что в него когда-нибудь что-то полезное положат. Светлана, конечно, не опустила руки, куда там. Работала с утра до вечера – и на службе чертежи выводила, и дома за Славиком смотрела, и уроки с ним делала. Но силы не резиновые, особенно когда сердце с перепугу, да от усталости, да от горьких мыслей, начинает пошаливать, словно моторчик в груди, который то забьется часто-часто, то замрет, давая понять, что и у него есть предел прочности.
И вот тут, в самую чёрную минуту, когда, казалось, весь мир состоит из работы, болезни и одинокого материнства, произошло чудо. Не с небес, впрочем, а с соседней лестничной площадки. Обнаружился в их доме человек настоящий: не родственник, не благодетель какой, а так – простая соседка, баба Маша.
Жила она одна, работала вахтершей сменами, сутки через трое. Женщина была уже в летах, крепкая, тихая, с лицом, на котором все житейские тяготы записались не злобой, а какими-то спокойными, усталыми морщинками. Увидела она как-то Светлану в подъезде – та, бледная, держалась за стенку, а Славик за руку её тянет, в школу торопит.
– Света, да ты на себя посмотри, – сказала баба Маша без всяких предисловий. – Ты же сейчас грохнешься тут, как мешок. Иди-ка домой, приляг, а пацана я в школу отведу, мне как раз по пути.
– Да не могу я, Мария Петровна, – прошептала Света. – Работа…
– Работа подождет. А здоровье – нет. Иди, говорю, не упрямься.
И, не слушая возражений, взяла Славика за руку. С тех пор это и пошло. Баба Маша вникала в расписание, как генерал в план наступления.
– Завтра у тебя, Света, смена до шести? – спрашивала она, заглядывая на чай. – Ладно, я в четыре за Славой в школу заскочу. У меня смена с девяти вечера, успею.
– Мария Петровна, я не могу вас так грузить…
– Ты меня не грузишь, мне с ним интересно. Он мне про динозавров этих рассказывает, умный растёт. И борщ у вас сегодня, я посмотрю, на славу. Дай-ка я картошки почищу, мне приятельница мешок привезла, куда мне одной столько. Съедим втроем.
Так и влилась в их быт, стала, что называется, незаменимым кадром. Забирала Славика, кормила его своими котлетами (которые он, к слову, предпочитал маминым), делала с ним уроки. Особенно сильна была в арифметике.
– Ну-ка, Славка, – говорила она, надевая очки на кончик носа. – Задача. «Из пункта А в пункт Б выехал грузовик со скоростью сорок километров в час…» Давай, считай. А я пока тебе рукав зашью, а то обдираешь всё, как пугало огородное.
И сидит, шьет, а он считает. И поправляет его спокойно:
- Нет, детка, не шесть часов, а шесть целых и двадцать пять сотых. Куда ж он так быстро-то доедет?
А когда Светлана попала в больницу в первый раз – сердце прихватило сильно – баба Маша и вовсе к ним перебралась на неделю. Спала на диване, Славика в школу собирала, к себе на работу ходила, а потом – прямиком в больницу, Свете передачки носила.
Светлана, выйдя из больницы, заплакала:
– Мария Петровна, как я вам отдам всё это? Я вам век должна.
– Глупая, – коротко отрезала баба Маша, вытирая руки об фартук. – Какие долги? Ты мне жизнь скрасила. Одна-то я сидела, как сыч на пне, а теперь у меня, выходит, и семья есть. Внук, – кивнула она на Славика. – Так-то.
Стала она ему, можно сказать, вместо бабушки родной, а у Светы-то, между прочим, никого из родни и не было, как перст одна. Так что баба Маша и была вся их родня.
Так и жили они втроём. Славик купался в женской заботе, как в тёплом молоке, любили его беззаветно, но без дури. Баба Маша, бывало, и подзатыльник могла дать за дело, если нагрубит, но всегда по справедливости.
Вырос Славик. Учился хорошо, в институт поступил на какого-то IT-инженера. Зарабатывать стал, надо сказать, очень даже прилично. Компьютеры эти свои настраивал для больших контор. Жил теперь он, можно сказать, в полном достатке.
Попробовал было и семейную жизнь. Женился на девице видной, но не сложилось, прожили года два, да и разошлись. Без скандалов, но и без потомства. Так и остался Славик холостым, но с деньгами и с двумя преданными ему женщинами.
А потом пришла чёрная полоса. Сердце у Светланы, которое все эти годы только и делало, что шалило, решило, наконец, что отслужило своё, остановилось. Славик хоронил мать в полном отупении. Баба Маша держалась, как скала: всё организовала, накормила поминальных гостей, которых было человек пять. И остались они вдвоём в Светланиной квартире: взрослый мужчина с хорошим доходом и старушка. Славик оформил наследство на себя.
– Что ж теперь, баба Маша, – сказал Славик, глядя в окно. – Остались мы с тобой, я не могу тебя одну оставить, переезжай ко мне, места хватит, все же две комнаты у меня.
– Что ты, Славочка, – засуетилась она. – Куда я тебе? Я со своей мизерной пенсией буду обузой.
– Брось, – коротко сказал он. – Без тебя я вообще один как перст. Будешь мне дом вести, а пенсия твоя – так, на булочки и конфеты тебе. Я всё беру на себя.
И взял. Баба Маша переехала, дом в порядке держала, борщи варила, бельё гладила. А Славик ей ежемесячно на карту приличную сумму кидал: на продукты, на хозяйство, и отдельно – на лекарства. Говорил:
- Ты, баба Маша, не экономь, купи себе что надо.
Жили они душа в душу. Как бабушка с внуком. Только вот незадача вышла с жилищным вопросом. Квартира-то, в которой баба Маша жила раньше, была не её собственностью, а так, казённая, по найму. И прописана она там была не одна, с братом родным и племянниками. Так вот, прослышал он, что сестра к благодетелю переехала, и немедленно вселил туда детей своих, племянников бабы Маши. Мол, жилплощадь пустует, грех не воспользоваться.
Баба Маша пришла за вещами, попробовала войти, а дверь ей не открыли. Сказали через замок:
- Ты, тётя Маша, теперь пристроилась, а нам жить негде. Не жадничай.
Вот вам и родственнички. Чужие люди душу отдают, а свои – последнюю копейку из кармана вытащат, да ещё и обидятся, если мало.
Так и жили они с тех пор: Славик, баба Маша и призраки прошлого. Казалось, жизнь вошла в спокойное, обеспеченное русло. Но, как известно, граждане, жизнь – дама с весьма необычным чувством юмора. И готовила она для наших героев самый неожиданный и горький финиш.