Славик, как человек современный и ответственный, сначала всё по инструкции делал: маски эти носил, руки мыл, из дома лишний раз не высовывался. Да только где уйдёшь от судьбы-злодейки? Подхватил он на одном из редких выездов в офис этот самый вирус. Сначала думал, что обычная простуда, потом температура полезла под сорок, а дышать стало трудно.
Баба Маша, само собой, засуетилась. Врачей вызывала. Те приезжали в костюмах, будто на луну сбирались, послушали, покачали головами.
– Дома лечитесь. Пейте парацетамол, дышите воздухом. Если станет тяжело – звоните в «скорую». У нас, знаете ли, наплыв.
Стало тяжело очень быстро. «Скорая» ехала шесть часов, увезли в больницу, а через три дня позвонили оттуда и сухо сообщили:
- Славик скончался от двусторонней пневмонии, осложнённой вирусной инфекцией. Забрать тело можно будет завтра.
Баба Маша взяла телефонная трубка и долго не могла её положить. Так и просидела в коридоре, с этой пластиковой штукой в руке, глядя в одну точку. Потом встала, пошла в его комнату, села на кровать. И сказала вслух, тихо, но чётко:
– Всё, Славка, всё, родной. Осталась я одна на всём белом свете.
Но, граждане, что характерно – слез не было. Видимо, все они ушли ещё тогда, когда хоронили Свету. А сейчас наступила какая-то железная, страшная ясность: надо делать дела, хоронить, некому больше.
И начала она эту канитель, одна, как одинокий пароход в бурном море бюрократии. Пошла в ЗАГС за свидетельством, подписывала бумаги, выбирала гроб, договаривалась о месте на кладбище – рядом с матерью. Деньги у неё свои были отложены, пенсию она не тратила, да и Слава что-то давал, а что-то дома хранил «на всякий пожарный».
На похороны, кроме неё и батюшки, никто не пришёл. Время было такое – страшное, и друзей-то особых не было. Так и предали земле Славика – тихо, быстро, без помпы.
Вернулась баба Маша в пустую, чужую теперь квартиру. Сидит, смотрит на стены. И понимает, что завтра, возможно, выкинут её на улицу. Ибо прописана-то она здесь не была, временно проживала. А её собственная комната уже захвачена.
И тут в голове у этой простой женщины созрел план головокружительной сложности. Вернее, юрист посоветовал. Она решила идти в суд.
Оделась в своё лучшее – старенькое синее пальто и шерстяной платок. Собрала все бумаги, что нашла: своё удостоверение личности, Славино свидетельство о смерти, выписки из банка о переводе денег, которые он ей ежемесячно делал, даже справку от терапевта о своих болячках и инвалидности, выписанных лекарствах, с сайта брист ей стоимость лекарств сфотографировал. И пошла в районный суд.
Вызывают в зал. Судья – женщина суровая, в очках.
– Объясните, гражданка Мария Петровна, на каком основании вы претендуете на наследство после Славы? Вы не являетесь родственником.
Баба Маша встала, руки у неё дрожали, но голос был твёрдый.
– Так точно, не являюсь. Родственников у него не было. Мать померла, отец – неизвестно где. А я его с шести лет воспитывала. Потом он вырос, меня к себе взял, кормил-поил, лекарства покупал. Я на его полном иждивении была. Вот переводы с его карты – каждый месяц. Вот мои лекарства, которые он оплачивал. А когда он заболел и помер, я его хоронила одна, больше некому. А теперь я старая, больная, и жить мне негде.
Судья стала смотреть бумаги, и вынесла решение: установила факт нахождения бабы Маши на иждивении у Славика, и признала за ней право на наследство.
Так баба Маша, стала хозяйкой квартиры и не самого маленького банковского счёта.
Сидит она теперь в этой самой квартире, за большим столом, чай пьёт в тишине, пылинки в солнечном луче кружатся. И думает, надо полагать, о жизни человеческой, как всё в ней нелепо и мудро устроено. Чужие люди, соседки, становятся родней, чем близкие родственники. А родная кровь – чужими да жадинами, что из-под земли выползают, как тараканы на крошки.
И что добро, в конечном счёте, не тому достаётся, кто красив и обходителен, как тот самый Жорик, след которого и простыл. А тому, кто в самый трудный, чёрный час не отвернулся, не испугался чужой беды и чужого ребёнка, кто просто делал, что должно, без громких слов и мыслей о награде.
Прошло, значит, с той поры четыре года. Жила баба Маша в своей законной квартире тихо, мирно, как сыр в масле каталась. Племянники те, что комнату её захватили, пару раз являлись – то за документами, то просто «проведать», но она их на порог не пускала. Говорила через дверь:
- Не принято ко мне без спросу ходить. Идите своей дорогой. И денег у меня нет.
Завещание, между прочим, мудрое составила – на подругу одну, Веру, которая в эти годы стала ей и помощницей, и наперсницей: лекарства приносила, в поликлинику сопровождала, просто чай пила. Дети Веры то мешок картошки привезут, то овощи с огорода.
И всё бы, кажется, кончилось благополучно, но нет, история наша, как заскорузлый корень, выкинула последний, ядовитый отросток.
Объявился, понимаете ли, главный герой нашего первоначального повествования. Тот самый, с усами и честью рода, Жорик.
Жил он себе в Грузии, женился, говорят, на той самой Тамаре. Жил ли хорошо – неизвестно, но про сына изредка наводил справки через дальних знакомых в Москве. И вот в один прекрасный день эти знакомые ему и ляпнули:
- А Славик-то твой, уже четыре года как в земле. И квартира у него была ничего, и денег, слышно, прилично осталось.
Тут в груди у нашего героя зажглась не старая любовь, о нет. Зажглась идея ясная, как солнце над Тбилиси.
- Вот оно, – решил Жорик. – Я же единственный кровный родитель, отец, наследник первой очереди. Кто, кроме меня, имеет право на всё это добро? Какая-то старуха-соседка получила? Она ему никто.
И пустился в путь-дорогу, не для того, чтобы на могилу сына взглянуть – куда там, а прямиком, с перекошенным от алчности лицом, к юристам. Нашел каких-то пронырливых представителей и те состряпали ему иск. Дескать, пропустил срок на вступление в наследство по уважительной причине: жил далеко, болел, не знал.
И вот, представьте себе сцену: судебное заседание в кассационном суде. Жорик, вернее, его представители, уже проиграли два раза – и в районном суде, и в областном. Но они не сдаются, подают кассационную жалобу.
Представительница Жорика голосит о нарушении его прав:
– Мой доверитель, гражданин Грузии, пенсионер, человек больной, он не мог знать о смерти сына.! Он поддерживал связь редко, но сына любил. Он – отец, единственный родственник. А эта баба Маша вообще посторонняя.
А что баба Маша? А баба Маша даже не приехала. Зачем? У неё своя война была – с возрастом, с болячками. Прислала своего представителя, , тот сидел спокойно. И бумаги у него были в порядке.
И судьи стали эти бумаги разбирать. И увидели они ту самую железную логику жизни, что часто важнее любой словесной шелухи:
1. Да, Жорик – отец по бумагам. В графе «отец» в свидетельстве о рождении Славика – его фамилия.
2. Но вот с момента, как Славику исполнилось шесть лет, этот самый отец исчез. Не звонил, не писал, не поддерживал, бросил.
3. А когда сын умер, отец не появился, не узнал. Хотя, как метко заметил суд, «не был лишён возможности интересоваться его судьбой». То есть мог бы и позвонить, если б захотел, но не захотел.
4. В Россию он въехал лишь однажды за все эти годы – в декабре 2024-го. Как раз когда судиться начал, не к сыну – в суд.
5. А баба Маша – не просто «посторонняя». Она – тот самый человек, которого суд уже четыре года назад признал иждивенцем Славика. Тот, кого он содержал, кто его похоронил, кто был ему семьёй.
И вот судьи выносят свой вердикт.
…Нежелание лиц, претендующих на восстановление срока для принятия наследства, поддерживать родственные отношения с наследодателем, отсутствие интереса к его судьбе не отнесено ни законом... к уважительным причинам пропуска срока...Данное обстоятельство носит субъективный характер и могло быть преодолено при наличии соответствующего волеизъявления истца.
Проще говоря, граждане: «Не хотел быть отцом при жизни – не будь «отцом» после смерти. Не суйся за чужим добром».
И в жалобе Жорику отказали.
Сидит баба Маша у себя в квартире, пьёт чай с Верой. За окном – сумерки.
– Пришла, – говорит баба Маша, – бумага из суда, отказали ему, Жорику-то.
Баба Маша молчит, смотрит на портрет Славика на тумбочке, потом вздыхает:
– Ну и пусть. Разобрался суд-то.
– Разобрался, – кивает Вера.
– Вот и ладно. Теперь уж совсем тихо будет.
И правда, тихо, только чайник на плите поёт свою неторопливую песню. Всё встало на свои места. Добро, выстраданное верностью и простой человеческой добротой, так и осталось у того, кто его заслужил.
*имена взяты произвольно, совпадение событий случайно. Юридическая часть взята из:
Определение Первого кассационного суда общей юрисдикции от 26.11.2025 N 88-29627/2025