Говорят, граждане, в наше время с людьми стало плохо. Особенно, я вам доложу, с мужской половиной. Раньше, бывало, мужик, как скала: плечистый, взгляд прямой, слово крепкое. А нынче — извините за выражение — пошла какая-то мелочь пузатая, либо пройдохи лощёные. Все как на подбор — или жулики, или эгоисты первого сорта. Ищет обыкновенный человек опоры в жизни, а натыкается сплошь на тряпку рыхлую или на прохвоста.
Вот, к примеру, был один гражданин. Звали его, между прочим, Жорик. А по паспорту, надо полагать, Георгий. И по национальности, что характерно, грузин. Но не такой, понимаете, чтобы с кинжалом и в бурке, нет. Он был из тех грузин, что в больших городах приживаются: обходительный, гибкий в походке, и усы у него были не дикие, а аккуратные, будто их специальной машинкой для стрижки газонов подровняли.
С лица он был, надо сказать, очень даже ничего: смуглый такой, глаза чёрные, и улыбка прямо как у служащего из дорогого комиссионного магазина. Всегда готов услужить, поддакнуть, комплимент ввернуть. Скажет, бывало, женщине:
- Ой, какая вы сегодня прелесть, прямо Рубенсовская красавица.
Ну, женщина, конечно, картину эту не помнит, но звучит-то красиво, и довольна.
И вот что удивительно, граждане: при всей своей обходительности и пригожести, был этот Жорик холостяком, хотя лет ему было уже слегка за тридцать. Ситуация, я вам скажу, ненормальная. Аномалия в бытовом отношении. Мужик неженатый в такие годы — это либо альтруист, который всё человечество любит, либо субъект с запутанной биографией. Жорик, по всем внешним признакам, к альтруистам не относился. Значит, была в его жизни какая-то закавыка. Может, на родине, в Грузии, невеста осталась, а может, характер такой — ветреный.
Жил он, между прочим, неплохо. Не то чтобы богато, но со вкусом: ковёр на стене, хрустальная ваза для конфет (пустая, в основном), и всегда в холодильнике стояло пару бутылок хорошего вина — для гостей. Сам-то он больше коньяк уважал. И всё у него было «для гостей». А гостями, в основном, были одинокие дамы, которые после второго бокала начинали его «Жориком-лапушкой» величать.
Так бы он, может, и прожил до седых висков, щеголяя своими усами и обходительными манерами, но случилось в его жизни событие, встретил он, понимаете ли, Светлану.
Светлана была из тех русских женщин, что словно с лубочной картинки сошли: синеглазая, с румянцем во всю щёку — не косметическим, а натуральным, молочным таким. И коса у неё была русая, толстая, до пояса. Работала она, кажется, в какой-то конторе чертёжницей или швеей, но это неважно. Тихая, скромная, на шумные посиделки к Жорику не ходила.
И вот, представьте картину, увидел её Жорик где-нибудь в булочной или в трамвае, и пропал, совсем голову потерял. Стоит, будто гвоздём к полу прибитый, смотрит во все глаза, а в руках у него булка белого хлеба, которую он уже не помнит, зачем купил.
Подходит он к ней не без робости, и начинает свою осаду, как древнюю крепость.
— Простите за беспокойство, — говорит, шапку в руках теребя (хотя шапки летом не носят, но это образ такой, учтиво-кавказский). — Я вчера вас видел, вы — солнце. Я больше не могу молчать.
Светлана покраснела ещё пуще, глаза опустила.
— Что вы, глупости какие. Я спешу.
— Куда вы можете спешить, когда само совершенство остановилось здесь? — не отступал Жорик, блокируя ей путь к дверям трамвая. — Позвольте мне хотя бы нести ваш портфель. Или сумку. Или ваши мысли, которые, наверное, тоже тяжёлые и прекрасные.
— Да отстаньте вы, — шептала Светлана, но уже без прежней уверенности. Е
й, откровенно говоря, такие речи слышать было не от кого. В её окружении мужиков не было, только престарелый сосед здоровался.
Так и пошло: каждый день — встреча у трамвая, комплименты, цветы. Не розы, нет. Розы — это слишком банально для такого тонкого ценителя, как Жорик. Он ей нес то букетик ландышей, то ветку сирени, а раз даже принёс горшок с геранью — «чтобы у вас всегда было лето на окне».
Особенно он развернулся, когда узнал, что она одна живёт. Стал приходить с гостинцами.
Придёт, бывало, с коробкой конфет «Мишка на Севере» и бутылкой того самого «гостевого» вина.
— Светлана, я не могу позволить, чтобы такой цветок, как вы, увядал в одиночестве. Давайте я вас хоть немного согрею своим вниманием,
- И вином.
- И вином. Оно тоже тёплое.
— Жорик, — вздыхала она (она уже звала его Жориком). — Я же не пью.
— Не беда, я выпью за вас, а вы просто смотрите. Мне от вашего взгляда уже тепло.
Сидит, значит, пьёт вино, рассказывает о красотах Грузии, о гостеприимстве, о том, как у них в семье женщин на руках носят. А Светлана слушает и думает:
- Господи, какой необыкновенный.
Осаждал он её, надо сказать, почти год, не торопился. Действовал по всем правилам военной науки: то открытый натиск, то затишье, чтобы осаждённая в крепости заскучала. И добился-таки своего, Светлана сдалась, переехал он к ней. Ковёр на стену повесил, а хрустальную вазу она убрала в шкаф. Но Жорик только улыбался:
- Пусть по твоему будет, любимая. Главное, чтобы ты была счастлива».
Два года они просто жили, по-современному, без штампа. Жорик говорил, что штамп в паспорте — это формальность, а их чувства — выше бюрократии. Да и гражданин он иного государства, надо столько документов оформлять, чтобы расписаться. Светлана в душе мечтала о белом платье и ЗАГСе, но молчала, чтобы не показаться мещанкой.
А потом у них родился сын, Славик.
И вот тут Жорик совершил, можно сказать, акт высшего гражданского мужества. Он пошёл в ЗАГС и гордо записал себя отцом. Вышел оттуда с таким видом, будто только что подписал пакт о всеобщем разоружении.
— Вот, любимая, — сказал он Светлане, показывая свидетельство о рождении сына. — Теперь всё официально, нас не разлучить.
Светлана плакала от счастья. Ей казалось, что вот он, тот самый якорь, который наконец-то прикуёт к ней её прекрасного, ветреного Жорика. Теперь-то уж он никуда не денется, теперь у них семья.
Так и жили они шесть лет. Славик подрастал, в садик ходил, буквы учился складывать в слоги и слова. Жорик, надо отдать ему должное, поначалу отцовские чувства даже испытывал. Подкинет ребёнка к потолку, бывало, и скажет:
— Вот он, настоящий джигит растёт.
Или принесёт игрушечную лошадку, деревянную. В общем, создавал видимость семейного идиллического участия.
Светлана совсем успокоилась. Устроилась на работу получше, дом вела, борщи варила, сациви готовила. Думала, жизнь устоялась, как хороший кисель, и ничего её больше не всколыхнёт.
Ах, как ошибаются подчас граждане в своих простодушных расчётах.
Наступила зима. Славику шесть лет исполнилось. И вот, в один совершенно обыкновенный вечер, когда дома пахло пирогом с капустой, Жорик, помыв руки после ужина (он всегда был чистоплотен), не спеша вытер их полотенцем, вздохнул глубоко, как человек, собирающийся с духом перед прыжком с вышки, и обратился к Светлане с речью.
— Светлана, — начал он с необычной для него строгостью. — Мы должны поговорить, как цивилизованные люди.
Светлана, убирающая со стола, замерла. По его тону она поняла, что разговор предстоит не о повышении квартплаты.
— Что такое, Жорик? Опять с начальником поссорился?
— Нет, — отчеканил он, выпрямив плечи. — Дело гораздо серьёзнее, касается долга, чести и моей исторической родины.
Тут он сделал паузу для верности, чтобы слова обрели надлежащий вес. Славик, сидя на полу с машинкой, притих.
— Я, — продолжил Жорик, глядя куда-то поверх головы Светланы, — должен исполнить свой сыновий и мужской долг, должен жениться.
Светлана остолбенела.
— Как жениться? На ком? Мы же…
— Мы — это наше прекрасное прошлое, Светлана, — высокопарно перебил её Жорик. — Но есть вещи, которые выше личных чувств. На моей родине, в Грузии, меня с истинным, я бы сказал, кавказским терпением, ждёт невеста. Тамара. Я долго боролся с собой, но голос крови сильнее. Я должен поставить законную печать на том, что было предрешено судьбой.
В комнате повисла тишина, только часы тикали. Светлана смотрела на него, не понимая. Казалось, слова отскакивают от неё, как горох от стены.
— Ты что, женат? — выдавила она наконец.
— Нет, ни в коем случае, — воскликнул Жорик, как будто его обвинили в подлости. — Но я должен стать мужем там.
— А мы? Славик? Я? Мы что, на выставке стояли шесть лет? — голос Светланы начал дрожать.
— Вы — моя большая и светлая любовь здесь, в России, — с пафосом заявил Жорик. — А там — моя судьба и долг. Так уж вышло географически.
Тут, граждане, начался настоящий фарс, даже трагифарс, потому что вслед за высокими материями немедленно пошли низкие, бытовые.
— Значит, ты уезжаешь? — спросила Светлана уже шёпотом.
продолжение в 9-00 и 14-00