Боль от удара ещё ныла в боку, но в голове у Алисы вдруг прояснилось. Она смотрела на огромную, сгорбленную фигуру Потапыча, который теперь походил не на угрозу, а на большую, беспомощную гору скорби, и вдруг поняла. Он не злой. Он — смертельно напуганный. Он ломал стол и рычал не от ненависти к ним, а от ужаса перед голодной, холодной смертью. Этот страх был ей так понятен. Он был тем же корнем, из которого росла её собственная хитрость и жадность.
Преодолевая всю внутреннюю дрожь, она сделала ещё один шаг вперёд. Снег похрустывал под её лапой, и этот звук заставил медведя поднять тяжёлую голову. В его маленьких глазах, влажных от слёз ярости и отчаяния, не было уже угрозы, лишь глубокая усталость.
«Уйди, рыжая, — прохрипел он глухо. — Или и вправду… лисят сиротами оставлю. Не владею собой.»
Алиса не стала упрекать его. Её голос прозвучал неожиданно тихо и ровно.
«Я всё понимаю, Потапыч. Нам жаль, что мы тебя потревожили. Но слушай. Сидеть тут и хоронить себя заживо — это один выбор. Но не единственный.»
Он уставился на неё, не веря своим ушам.
«У тебя два пути, — продолжала она, медленно приближаясь, будто к спящему костру. — Первый: упивайся горем, громи дальше, гоняй всех до изнеможения. И тогда до весны ты, и правда, не дотянешь. Исхудаешь, ослабеешь. А если и доживёшь… Кто тебе в лесу тогда лапу подаст, если в капкан угодишь? Кто предупредит о браконьерах? Кто пчёл от твоего любимого дуба отвадит, если ты будешь слишком слаб? Лес тебе этого не простит и не поможет.»
В этот момент к Алисе, пища от страха, подбежали лисята. Они уцепились за её шерсть, пытаясь оттащить прочь. «Мама, не надо! Он опасный!»
Их тихий писк, казалось, вернул Потапыча в реальность. Он взглянул на малышей, потом на разгромленную поляну, и в его рёве прозвучала новая нота — не злобы, а горькой обиды и принятия.
«Да… я вас всех… за это… лапой по хребтине должен… — пробормотал он, и его голос снова осел. — Но делать-то мне… нечего. Как ты сказала. Либо рискнуть… либо верная смерть. Холодная. Страшная.»
Алиса почувствовала, как в груди что-то ёкнуло — не страх, а азарт. Первая нить доверия была натянута.
«Вот и умница, — сказала она уже твёрже. — Тогда слушай план. Одним своим мёдом, даже самым лучшим, сыт не будешь — лишь желудок скрепнёшь. А если все вместе — дело другое. Тащи-ка сюда свои запасы, давай праздник восстанавливать! Все наедимся, ты — больше всех. Напоемся, напляшемся, устанешь, согреешься… И заснёшь, как сурок, — с полным брюхом и спокойным сердцем. Лучше любого сна!»
Медведь задумался. Он почесал за ухом, глядя на свою могучую, но теперь такую бесполезную в зимнем лесу лапу. В его глазах шла борьба: гордое одиночество против шанса на спасение.
«Ладно… — наконец выдохнул он, и это слово прозвучало, как обрушившаяся глыба льда. — Извини… за лапу. Не хотел. Я свой мёд поставлю. Лучший.»
Старая привычка взяла верх. Хитринка, быстрая и острая, блеснула в лисьих глазах.
«Не просто лучший, — парировала Алиса, едва сдерживая торжествующую улыбку. — А весь. И лучший — в первую очередь!»
Потапыч кивнул, слишком уставший, чтобы спорить. Он поднялся, отряхивая снег, и его тень снова накрыла поляну, но теперь в ней не было угрозы, лишь тяжеловесная решимость. Однако, сделав шаг к своей берлоге, он остановился и обернулся. Его взгляд, полный древней, звериной мудрости и свежего, детского сомнения, встретился с её взглядом.
«А… хватит ли? — тихо, будто боясь сглазить, подумал он. — Смогу ли… уснуть-то после всего этого?»
Продолжение