«Прости», — выдохнула свекровь. Одно слово за целый год. Губы шевельнулись и замерли. И глаза — те самые колючие глаза, которые двадцать лет смотрели на Галину как на пустое место, — остекленели навсегда.
Галина сидела у кровати, держа сухую руку, которая ещё минуту назад была живой и тёплой. Год. Триста шестьдесят пять дней памперсов, пролежней, бессонных ночей. И вот теперь — «прости».
Нужно ли ей это прощение? Она и сама не знала.
А началось всё с того, что Галина всегда чувствовала себя двоечницей перед директором школы. Хотя ей сорок пять, двое детей-подростков, серьёзная должность в бухгалтерии. Но стоило Анне Сергеевне переступить порог — и всё, Галина снова маленькая, нелепая, недостаточно хорошая.
Свекровь умела так посмотреть, что хотелось проверить, на месте ли пуговицы и не испачкана ли спина.
— Серёжа, ты похудел, — обычно начинала она, едва войдя в квартиру. — Вид у тебя измождённый.
— Мам, нормально всё, — отмахивался Сергей, помогая ей снять пальто.
— Нормально — это когда у мужчины румянец, а не тени под глазами. Питаешься чем попало, наверное.
Галина в такие моменты стояла в коридоре с натянутой улыбкой.
— Здравствуйте, Анна Сергеевна.
— А, Галя, — свекровь кивала так, будто заметила предмет мебели. — Я банку с соленьями принесла. Только не открывай сразу, пусть постоит. А то знаю я вас, испортите продукт.
Отношения у них были холодные, как батареи в октябре до начала отопительного сезона. Анна Сергеевна жила одна в своей двухкомнатной квартире с высокими потолками, которую берегла как музейный экспонат. Внуков любила дозированно: раз в месяц погулять в парке и сунуть в карман по пятьсот рублей на мороженое.
— Невестка у меня, конечно, простая, — любила она говорить по телефону подругам, не понижая голоса, хотя Галина стояла в соседней комнате. — Из тех, кто звёзд с неба не хватает. Ну да ладно, Серёже с ней удобно, и слава Богу. Лишь бы не гуляла.
Галина терпела. Ради мужа. Ради мира в семье. Ради того, чтобы не опускаться до скандалов.
Гром грянул в четверг.
Позвонила соседка Анны Сергеевны — взволнованная женщина с первого этажа.
— Галя! Галя, беда! Анна Сергеевна не открывает, а там вода шумит уже час! Мы стучим — молчит!
Когда вызвали МЧС и вскрыли дверь, свекровь лежала в коридоре. Скорая увезла её в районную больницу. Инсульт.
Три недели Анна Сергеевна провела в реанимации, потом в неврологическом отделении. Галина и Сергей ездили каждый день, сидели в коридорах, ловили врачей.
— Прогнозы? — спрашивал Сергей, бледный, осунувшийся.
Лечащий врач отвечал осторожно, но честно:
— Динамика слабая. Речь, скорее всего, не восстановится. Правая сторона парализована. Готовьтесь к тому, что потребуется постоянный уход. Полный.
Когда больницу пришла пора выписывать — а держать дольше не могли, — семейный совет собрали на кухне.
Сергей сидел, обхватив голову руками. Галина молча мешала ложкой в пустой чашке.
— Сиделку мы не потянем, — глухо сказал Сергей. — Я узнавал. С проживанием — сто двадцать тысяч в месяц минимум. У нас кредит за дачу, Лёшка поступать собрался, репетиторы...
— И что ты предлагаешь?
— Не знаю. — Он поднял на неё глаза, полные растерянности. — Может, в интернат? Есть же государственные учреждения...
— В казённый дом? — Галина покачала головой. — Чтобы соседи потом пальцами показывали? «Сдали мать». Ты же знаешь свою маму. Она даже оттуда умудрится нам жизнь отравить, если речь вернётся.
Они помолчали. Галина смотрела на мужа и видела, как ему страшно. Страшно менять привычный уклад, страшно брать на себя ответственность. Он всегда был таким — мягким, ведомым. Мать растила его под себя, а достался он Галине.
— Перевозим её к нам, — сказала она твёрдо.
— Галя... — Сергей выдохнул. — Ты серьёзно? В нашу трёхкомнатную? А дети?
— Лёшка с Димкой переедут в одну комнату. Анна Сергеевна — в маленькую.
— Но кто за ней смотреть будет? Я на работе до восьми...
— Я буду, — отрезала Галина. — Перейду на удалёнку. Шеф давно предлагал, я отказывалась, а теперь придётся.
Жизнь превратилась в бесконечное повторение одного и того же дня. Только этот день пах лекарствами и хлоркой.
Комнату освободили за выходные. Перевезли Анну Сергеевну, которая теперь напоминала не грозную командиршу, а маленькую, высохшую куклу. Вот только глаза остались прежними — колючими и живыми.
Она всё понимала. Это было самое страшное. Не могла говорить, только издавала невнятные звуки и шевелила левой рукой. Но взгляд её пронизывал насквозь.
Первое утро началось с каши.
— Анна Сергеевна, давайте завтракать. — Галина присела на край кровати с тарелкой.
Свекровь сжала губы.
— Ну не упрямьтесь. Сергей на работе, дети в школе. Никто не увидит. Ешьте.
Анна Сергеевна отвернулась к стене.
— Так значит? Голодовку объявили? Ладно. Захотите — дайте знать.
К обеду свекровь сдалась. Ела она жадно, роняя кашу на подбородок. Галина вытирала её салфеткой, стараясь не встречаться глазами. Ей не было противно. Ей было странно. Женщина, которая двадцать лет учила её жить, критиковала её салаты и манеру гладить рубашки, теперь полностью зависела от её рук.
Через месяц начались пролежни.
Галина ночами читала медицинские форумы, купила специальные мази, противопролежневые круги.
— Серёжа, её надо переворачивать каждые два часа, — говорила она мужу вечером. — Помоги мне.
— Галь, я измотан, сил нет, годовой отчёт горит, — отвечал Сергей, не отрываясь от телефона. — Ты же сама справляешься. Ты у меня сильная.
— Сильная, — эхом повторила Галина. — А спина у меня железная? Она тяжёлая, хоть и худая.
— Ну завтра помогу, обещаю.
Он не помогал. Он вообще старался не заходить в ту комнату. Ему было тяжело видеть мать такой. Растерянность и беспомощность пересиливали сыновний долг.
А Галина мыла. Меняла подгузники. Стирала простыни. Мазала пролежни. Кормила с ложечки.
Подгузники для взрослых — отдельная статья расходов.
— Галя, куда опять семь тысяч ушло? — удивлялся Сергей, глядя в банковское приложение.
— На средства гигиены для твоей мамы. Самые дешёвые протекают — мне потом матрас сушить полдня. Хочешь сэкономить — возьми на себя стирку.
Сергей замолкал.
Свекровь капризничала.
Она научилась стучать здоровой рукой по спинке кровати, требуя внимания. Тук-тук-тук. Каждые полчаса.
Галина заходила:
— Что вам? Пить?
Свекровь мотала головой.
— Повернуть?
Нет.
— Телевизор включить?
Нет.
Она просто смотрела. В этом взгляде читалось: «Что, радуешься? Власть получила?»
Галина вздыхала, поправляла одеяло и выходила.
Однажды, когда Галина меняла постельное бельё, Анна Сергеевна вдруг схватила её за руку. Крепко, до синяков. И прошипела что-то невнятное, злое.
Галина не отдёрнула руку. Она наклонилась к самому лицу свекрови и тихо, спокойно произнесла:
— Не старайтесь, Анна Сергеевна. Я не обижусь. Я вас мою не потому, что люблю. И не потому, что боюсь. А потому, что вы — человек. А я — не зверь. Поняли?
Свекровь разжала пальцы. В её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность.
Полгода спустя Галина сама стала похожа на тень.
С работы пришлось уволиться совсем — удалёнка не спасала, уход требовал внимания круглые сутки. Жили на зарплату Сергея и пенсию свекрови. Пенсия была хорошая, «северная», но почти всё уходило на лекарства и специальное питание.
Подруга Лена, забежавшая на чай, ахнула:
— Галка, ты на себя в зеркало давно смотрела? Поседела вся! Зачем тебе этот крест? Оформи её в частный пансионат, квартиру её сдайте — вот и деньги на оплату.
— Нельзя квартиру сдавать, там ремонт нужен, да и вещи разбирать... — устало отвечала Галина.
— Ну и глупая же ты. — Лена покачала головой. — В святые записаться решила? Она тебе житья не давала, а ты теперь за ней ухаживаешь.
— Не в святые. — Галина смотрела в кружку с остывшим чаем. — Просто... как я потом детям в глаза смотреть буду? Они же всё видят. Димка вчера сам бабушке воды принёс. Без напоминания.
Самое трудное было не физически.
Самое трудное — отсутствие благодарности. Даже не от свекрови, от неё и ждать нечего. От мужа.
Сергей привык. Приходил, ел приготовленный ужин, спрашивал дежурное «как мама?» и садился за компьютер.
— Серёж, мне нужно в парикмахерскую. Посиди с ней час, — попросила как-то Галина.
— Ой, Галь, футбол сегодня, финал... Может, завтра? Она вроде спит.
— Она не спит. Лежит и смотрит в потолок. Ей страшно одной.
— Да чего ей бояться? Она же ничего не соображает!
— Всё она соображает! — Галина впервые за долгое время сорвалась на крик. — Она живая! И я — тоже живая!
Она ушла в ванную и плакала там, включив воду, чтобы не слышно было. Вышла с красными глазами, молча накрыла на стол. Сергей виновато молчал. Но футбол смотреть не перестал.
Прошёл год.
Анна Сергеевна угасала. Почти не ела, только пила воду из ложечки. Галина дежурила у кровати ночами, держала её за руку.
В одну из таких ночей свекровь вдруг открыла глаза. Ясные, осмысленные — как раньше. Посмотрела на Галину долгим взглядом. Губы дрогнули.
Галина наклонилась.
— Про... сти... — выдохнула Анна Сергеевна. Еле слышно.
Галина замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз.
— Что? — переспросила она.
Но глаза свекрови уже остановились, уставившись в одну точку. Дыхание прервалось.
Похороны прошли как положено.
Сергей суетился: договаривался о месте на кладбище, заказывал автобус. Он вдруг развил бурную деятельность, словно стараясь компенсировать своё бездействие за последний год.
— Гроб нужен хороший, дубовый, — говорил он, листая каталог ритуальных услуг. — Мама любила солидность.
— Бери какой считаешь нужным, — устало ответила Галина.
Ей было всё равно. Она чувствовала пустоту. Гулкую, звонкую пустоту внутри.
На поминках собралась дальняя родня, какие-то бывшие коллеги Анны Сергеевны. Все говорили правильные слова.
— Какая была женщина! Характер!
— А сына как любила!
— Невестке памятник ставить надо, — сказала полная женщина в тёмном платке, накалывая блинчик на вилку. — Выходила до последнего вздоха. Рядом была. Редкий человек.
Галина сидела, не притрагиваясь к еде. Ей хотелось домой. Снять неудобные туфли. Лечь. И чтобы тишина. Без стонов, без запаха лекарств, без этого бесконечного тук-тук-тук по спинке кровати.
Когда вернулись домой, Сергей — немного выпивший, расчувствовавшийся — обнял жену в коридоре.
— Галочка... Спасибо тебе.
Он уткнулся лицом ей в волосы.
— Я знаю, как тебе было тяжело. Она ведь непростой человек была. Но ты... ты настоящая. Ты это сделала ради меня. Ради нашей семьи. Ты её простила, я знаю.
Галина мягко, но твёрдо отстранилась. Посмотрела на мужа.
— Серёжа, — сказала она ровно. — Не выдумывай.
— Что? — не понял он.
— Я это делала не для тебя. И уж точно не для неё.
— А для кого?
Галина прошла в комнату. Села на диван, где ещё вчера лежали стопки чистых пелёнок.
— Для себя, — сказала она, глядя на стену, где раньше висел ковёр. — Чтобы знать, что я — не такая, как она. Она бы меня сдала. В первый же день отправила бы в казённый дом и забыла. А я — не сдала.
— Ну зачем ты так... — обиженно протянул Сергей. — Мама перед смертью, может, всё осознала.
— Осознала. — Галина кивнула. — Сказала «прости». Одно слово за целый год.
— Вот видишь!
— Вижу. Только мне это «прости» уже не нужно было. — Она повернулась к мужу. — Мне нужно было другое. Знать, что я могу смотреть в зеркало и не отводить глаза. Что я не мелочная, не злопамятная женщина, которая сводит счёты с беспомощным человеком. Я выиграла, Серёжа. У неё выиграла. У тебя. И у самой себя.
Сергей стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Ему было неуютно. Он хотел, чтобы жена поплакала у него на плече, чтобы вместе погоревали, а потом зажили «как раньше». А она сидела — сухая, прямая, чужая.
— Ладно, — пробормотал он. — Пойду прилягу. Устали мы сегодня.
Галина осталась одна.
В квартире было тихо. Впервые за год — по-настоящему тихо.
Она встала, подошла к окну. На улице шёл серый осенний дождь. Люди спешили по своим делам, раскрывая зонты.
Галина чувствовала странное облегчение. Не радость — нет. Ощущение, как будто сняла тесную обувь, в которой проходила целый день.
«Надо обои переклеить в той комнате, — подумала она. — И матрас выбросить. Завтра же».
Она пошла на кухню ставить чайник.
Жизнь продолжалась. Её жизнь. Честно прожитая, оплаченная бессонными ночами и горами грязного белья.
Теперь никто не посмеет сказать ей ни одного упрёка.
Даже она сама.