Тридцать лет она говорила «потерплю». Тридцать лет — «ничего, справлюсь». И вот сегодня, стоя над раковиной с чужой грязной посудой, Светлана вдруг поняла: слова кончились.
Магазин закрывался в восемь. Последний покупатель ушёл, и Светлана стянула синий фартук, чувствуя, как ноги гудят от одиннадцатичасовой смены. Пятьдесят два года, варикоз, который давно намекает — пора бы полегче. Но кому какое дело.
— Света, иди, я сама закрою, — крикнула из подсобки напарница Зина.
— Спасибо. Должна буду.
День выдался невыносимым. С утра — проверка Роспотребнадзора, после обеда — покупательница устроила скандал из-за йогурта, который ей показался просроченным. Йогурт был нормальный, просто женщина неправильно прочитала дату. Но орала на весь магазин, грозилась жалобами. А Светлана улыбалась. Потому что положено улыбаться.
По дороге домой зашла в аптеку за мазью для ног. Молоденькая провизор посмотрела на её отёкшие щиколотки:
— Вам бы к флебологу.
— Обязательно схожу, — привычно соврала Светлана.
Когда? Выходные — единственное свободное время, а там стирка, готовка, Виктор со своей дачей. Тридцать лет в браке — и все тридцать она крутится как белка в колесе.
В прихожей её встретили грязные ботинки мужа, брошенные прямо на коврике. Рядом — куртка, небрежно кинутая на тумбочку. Из комнаты — телевизор, футбольный матч, восторженный крик комментатора.
— Витя, я дома.
Молчание.
На кухне Светлана замерла. Стол: две пустые пивные бутылки, тарелка с засохшей колбасой, хлебные крошки. Раковина — гора грязной посуды. Той самой, которую она просила помыть утром.
Муж появился в дверях. Пятьдесят пять лет, крепкий, живот в последние годы заметно вырос. Токарь на заводе, считает себя настоящим мужиком и кормильцем семьи.
— О, пришла. А ужин где?
Светлана моргнула. Посмотрела на часы — половина девятого.
— В смысле — где?
— Ну, я голодный. Целый день на заводе, устал. Думал, приду домой — поем нормально.
Она посмотрела на стол. На бутылки. На колбасу.
— Ты же поел.
— Это я перекусил. А нормальный ужин где? Суп, котлеты. Ты же вчера обещала.
— Я сказала — попробую, если успею. Не успела. Проверка была, я тебе утром рассказывала.
— И что? — не понял он. — Твоя работа — у кассы сидеть. Не мешки таскать. Могла бы постараться.
Что-то дёрнулось у неё в груди. Знакомое, годами задавленное.
— У кассы сидеть, — повторила она тихо.
— Ну да. Пикаешь товар, сдачу считаешь. Делов-то. Не то что у нас — реальная работа, физическая. К вечеру руки отваливаются.
Светлана вспомнила, как сегодня таскала ящики с молочной продукцией — по двадцать килограммов. Как стояла на ногах одиннадцать часов. Как выслушивала претензии проверяющих, покупателей, менеджера. Как улыбалась, когда хотелось выть.
— Витя. Я тоже устала.
— Все устают. Но ты женщина, твоё дело — дом. Я деньги зарабатываю, ты хозяйство ведёшь. Так было всегда.
— Я тоже зарабатываю. Мы оба работаем.
— Сравнила тоже! Твои тридцать две тысячи — это на булавки. Я сорок восемь приношу. Кто семью кормит?
Она молчала. Знала: её деньги уходят на продукты и коммуналку. Его — на машину, рыбалку и дачу, которую она терпеть не могла.
— Ладно, — выдохнула. — Что хочешь на ужин?
— Вот это разговор! Картошечки с грибами. И мясо. Есть мясо?
— В морозилке курица.
— Опять курица, — поморщился. — Нормального мяса купить не судьба?
— Нормальное мясо стоит нормальных денег.
— Так это твои проблемы. Ты по магазинам ходишь — вот и рассчитывай.
Она хотела ответить. Сказать, что его пиво и сигареты съедают треть её зарплаты. Что цены выросли. Что бюджет не резиновый.
Но промолчала. Как тридцать лет молчала.
Пока чистила картошку, вспоминала. Молодые были, глупые. Виктор казался надёжным, основательным. Работящий парень с завода, не пьёт, не гуляет. Мать одобрила, отец пожал руку. Свадьба скромная, но весёлая. Потом — съёмные углы, рождение Димки, бессонные ночи, вечная нехватка денег.
Когда сын подрос, она вышла на работу. Сначала на почту, потом в магазин. И незаметно оказалось, что тянет две смены — рабочую и домашнюю. А Виктор по-прежнему считал: его дело — принести зарплату и лечь на диван.
— Долго ещё? — крикнул он из комнаты.
— Скоро.
— Я есть хочу! Желудок сводит!
Светлана резала лук. Слёзы текли по щекам. Хорошо — можно списать на лук.
Ужин был готов через сорок минут. Она накрыла стол, позвала мужа. Сама села напротив, хотя есть не хотелось.
— Другое дело, — Виктор навалил полную тарелку. — Вот это понимаю.
Ел быстро, шумно, не глядя на неё. Опустошив тарелку, откинулся на спинку стула и удовлетворённо выдохнул.
— Ну вот. А говорила — устала. Справилась же.
Светлана молча собирала посуду.
— Да оставь, потом помоешь. Отдохни.
— Потом я спать лягу. А утром — снова грязная посуда.
— Подумаешь. Ты слишком много заморачиваешься. Расслабься.
Она остановилась с тарелками в руках. Посмотрела на него. На довольное лицо, расстёгнутую рубашку, живот, вываливающийся из штанов.
— Витя. Почему ты не помыл посуду, когда я просила?
— Когда?
— Утром. Перед работой.
— А-а, — махнул рукой. — Забыл.
— Ты всегда забываешь.
— Ну началось! — закатил глаза. — Света, я целый день у станка. Физический труд. Прихожу — хочу отдохнуть. Это нормально.
— А я? Я тоже работаю.
— Сравнила. Магазин и завод.
— Да. Сравнила. Одиннадцать часов на ногах. Тяжести. Люди, проверки, скандалы. Прихожу домой — тоже хочу отдохнуть. Но не могу. Потому что нужно готовить, стирать, убирать. А ты лежишь и пиво пьёшь.
Он нахмурился.
— Ты чего разошлась? Устала — скажи нормально.
— Я говорю. Тридцать лет говорю. Ты не слышишь.
— Что с тобой сегодня? Климакс, что ли?
И тут внутри что-то лопнуло. Тихо, без грохота. Просто — щёлк.
— Виктор, — голос стал странно ровным. — Я больше не буду.
— Чего не будешь?
— Готовить тебе ужин после смены. Стирать твои вещи. Убирать за тобой посуду, ботинки, бутылки. Не буду.
Он засмеялся — нервно, растерянно:
— Ты чего несёшь?
— Правду. Тридцать лет я живу прислугой в собственном доме. Работаю наравне с тобой, а весь быт — на мне. Ты мусор вынести не можешь без напоминания. Чашку не помоешь. Носки по квартире разбрасываешь. Я устала, Витя. Устала быть тебе мамочкой, женой и домработницей одновременно.
— Да ты с ума сошла! — повысил голос. — Тридцать лет всё было нормально — и вдруг! Что на тебя нашло?
— Ничего. Терпение кончилось.
— Какое терпение? Живёшь как королева! Квартира, муж работящий, сын вырос. Чего тебе ещё?
— Уважения, — тихо сказала она. — Чтобы ты видел во мне человека. Не обслугу.
Зазвонил телефон. На экране — «Димка».
— Алло, сынок.
— Мам, привет. Как ты?
— Нормально, — она старалась, чтобы голос не дрожал.
— Мам, ты чего? Плачешь?
— Лук резала.
— В девять вечера?
— Ужин готовила.
Пауза. Потом:
— А отец что — не мог?
Светлана молчала. Димка вздохнул.
— Мам, я же сто раз говорил. Хватит на него вкалывать. Он здоровый мужик. Пусть сам.
— Не лезь в наши дела! — крикнул Виктор.
— Пап, я всё слышу. И давно хотел сказать: ты маму используешь. Всю жизнь. Она работает не меньше тебя, а дома ещё пашет за двоих. Это несправедливо.
— Ты что себе позволяешь?
— Правду говорю. Мам, держись. Если что — переезжай к нам. Комната есть, Лена не против.
Светлана положила трубку. Руки дрожали.
Виктор стоял красный от злости:
— Вот, значит, как. Сына против меня настроила.
— Никого не настраивала. Он сам видит.
— Что видит? Что жена на старости лет взбесилась?
— Что жена больше не хочет быть рабыней.
Она отвернулась и начала мыть посуду. Молча, сосредоточенно. Виктор постоял, хмыкнул и ушёл. Через минуту из комнаты донёсся телевизор.
Светлана домыла тарелки, вытерла стол. Прошла в спальню, легла — не раздеваясь, прямо в домашнем халате.
Завтра будет новый день. Виктор, может, обидится и замолчит на неделю. Или устроит скандал. Или — чем чёрт не шутит — задумается.
Она не знала, что будет дальше. Тридцать лет привычки не сломать за вечер.
Но одно знала точно: молчать больше не станет. Хватит.
За стеной бубнил телевизор. Муж искал футбол.
А Светлана лежала и смотрела в потолок. Впервые за много лет внутри было тихо. Тяжело, горько — но тихо.
Завтра она не встанет в шесть готовить ему завтрак.
Пусть сам.