Никто из нас, честно говоря, не ожидал такой… не то чтобы радости, а скорее лихорадочной заинтересованности, с которой встретили Сашино предложение в поселковой администрации, а потом и в райцентре. Страна переживала 1996 год — время дикой, беспорядочной приватизации, рухнувших колхозов и заводов-гигантов, превращавшихся в груды ржавого железа. Пустующие, разваливающиеся на глазах здания бывших колхозных мастерских и складов были для местных властей головной болью — ни денег на содержание, ни сил на снос. И вдруг находится человек, который не только готов взять это в аренду, но и обещает создать рабочие места! На него смотрели как на чудака, но чудака полезного. Бумаги оформляли с невиданной скоростью, почти без проволочек, которые в то время были нормой.
Точно так же мы не ожидали, что уже к майским праздникам наша затея материализуется в гул работающих двигателей и запах машинного масла. Пустые, заросшие бурьяном и заваленные мусором цеха преобразились до неузнаваемости. Работали все, не покладая рук: мы с Альбертом, Саша, Борис с Верой наездами, даже несколько местных мужиков, узнавших про «стройку», сами предложили помочь — не за большие деньги, а за еду, за возможность чем-то занять руки и получить шанс на будущую работу. Слово «безработица» висело над посёлком тяжёлой, серой пеленой. Новость о том, что кто-то открывает дело, разнеслась мгновенно.
Особенно рады были «соседи» — владельцы придорожного кафе «У Антоныча» и небольшого, на шесть номеров, мотеля «Тракт». Антоныч, бывший шофер-дальнобойщик, сразу смекнул: «Мужик машину чинит час-два, ему ждать где-то надо. Зайдёт кофе выпить, поесть. Клиент мой!» И уже на этапе стройки таскал нам в термосах свой крепчайший, как смола, чай и пирожки с ливером.
Оборудование — сварочный аппарат, домкраты, компрессор, и много всего, точного названия чему я и не знала, Саша с Альбертом и Борисом ездили покупать в город, в область, к разорившимся коллегам. Везунчик был старый «ЗИЛ-130», который Борис где-то раздобыл. Везут, а сами шутят: «Везем будущее на развалинах прошлого». Купили буквально за копейки — в те времена целые заводы продавались по цене лома.
И пошла работа! Не сразу, конечно. Первую неделю стояли, смотрели на пустую трассу. Но потом пошла молва: «На повороте к «Счастливой Жизни» СТО открыли, мужики адекватные, не обдирают». Первыми клиентами стали свои же, местные, на своих раздолбанных «Жигулях» и «Москвичах». Потом потянулись дальнобойщики — народ опытный, они сервис чуют за версту. К июлю станция, к нашему общему изумлению и восторгу, вышла в уверенный плюс. Деньги, конечно, были небольшие, но они были! Свои, честные, и самое главное — стабильные.
Бухгалтерию мы с Лизой вели дома, в толстых общих тетрадях в клетку. Официально числилась она, так как была моложе, а я, как серая кардиналка, сидела рядом и наставляла: «Лиза, смотри, приход-расход. Кассовый аппарат? Да какой аппарат! Чеки пишем от руки, чтоб людям для отчёта. Главное — всё честно, как положено. чтоб потом перед налоговой не краснеть». Налоговая тогда была грозной и непредсказуемой силой, появлявшейся редко, но метко. Жизнь заставляла учиться быстро.
Весна, лето и осень 1996 года выдались не просто хлопотными — они были сплошным, безостановочным движением, где сон был наградой. С рассвета — станция. Потом — наши наделы: огороды разрослись так, что соседи дивились. И для продажи, и для себя, чтобы не зависеть от диких цен в единственном сельмаге, где ассортимент был «что завезли». Заготовки на зиму — это был священный ритуал: банки с огурцами, помидорами, лечо, варенье из лесных ягод и домашних заполняли погреб до самого потолка, грибы, бочки с засолками, тушенка... Сено для скотины косили сами, всем миром, старыми дедовскими косами.
Меня, наконец, убедили расстаться с козлятами, продали в соседнее село. Двух поросят взяли «на откорм» для себя, а вот с курами мы с Лизой оторвались по-настоящему. Съездили на птичий рынок в райцентр и привезли целое стадо: три десятка несушек и шесть десятков бройлерных цыплят. «Ну а что? — рассуждала я, глядя на копошащихся желтых комочков. — Мы ж прямо у трассы! Мужик машину чинит, жена его на рынок сходит, яйца наши свежие купит, курочку домашнюю… Натуральное всё!» Мини-рынок при СТО стал нашей следующей, уже почти оформившейся идеей. Можно было и излишки овощей продавать. Время было такое — выживали тем, что умели и что было под рукой.
Но главной, почти роскошной победой этого года стало для нас водоснабжение и теплый туалет. Альберт, наш «профЭссор», блеснул не только теорией, но и сугубо практическими знаниями. Вместо подачи воды насосом из колодца, который зимой рисковал перемерзнуть, он спроектировал и вместе с Сашей смонтировал настоящую насосную станцию, проложили утепленные трубы в дом. А в пристройке соорудил не дырявую «будку» во дворе, а полноценный теплый туалет с канализацией-септиком. И — о чудо! — подключили бойлер. Теперь из крана в кухне текла не просто вода, а горячая вода. После стольких лет жизни с тазами и ковшиками это казалось фантастикой, верхом цивилизации. «Теперь мы как белые люди!» — с гордостью говорила я, пуская первую струю пара в тазик для стирки.
Каждый вечер, когда мы, уставшие, но довольные, собирались за ужином, я смотрела на Альберта и мысленно, а иногда и вслух, говорила ему спасибо. Иногда даже целовала внепланово, прямо при всех. Правда, побаивалась избаловать — мужики, они, и правда, хуже детей, привыкают быстро к хорошему. Но мой Берт, профессор и артист в одном флаконе, не менялся. Он был все тем же — внимательным, немного рассеянным в быту, но невероятно надежным мужем, отцом и теперь уже дедом, который мог и статью для «Журнала экспериментальной физики» дописать, и Аленке сыграть на губной гармошке.
Аленка наша… она стала центром притяжения вселенной. К девяти месяцам она уже вовсю ползала, снося всё на своем пути, и обзавелась милой, но болезненной привычкой — кусать всех за пальцы и подбородки, проверяя мир на вкус. Коты и собаки, наученные горьким опытом, относились к ней с почтительным трепетом, терпеливо снося её восторженные, удушающие объятия.
Той осенью мы с Альбертом съездили в Москву — два раза, каждый раз на неделю. Столица 1996 года встретила нас новыми, яркими вывесками, иномарками на улицах и тем же вечным, суетливым ритмом. Альберта «вспомнили» в научных кругах. Оказалось, его старые наработки, пылившиеся в архивах, стали вдруг востребованы в новых рыночных условиях. Пришлось налаживать связи, подписывать бумаги. Это были странные поездки: из нашего деревенского, пахнущего сеном и дымом мира — в мир конференц-залов, галстуков и разговоров о патентах и инвестициях.
И, конечно, мы встречались с друзьями. Полина Никандровна, несмотря на возраст и палочку, держалась молодцом. В нашей квартире с высокими потолками нам устроили второй, «московский» свадебный ужин. Сидели за тем же круглым столом, ели пирог, который испекла Лилия. Полина Никандровна, попыхивая сигаретой в длинном мундштуке (врачи ругались, но она отмахивалась), смотрела на нас и смеялась своим хрипловатым смехом: «Ну вот, Берт. Теперь мне перед твоими родителями, царство им небесное, не стыдно. Мальчик пристроен. Пристроен хорошо, счастливо. Моя миссия, можно сказать, выполнена. Только вы, — она ткнула сигаретой в нашу сторону, — смотрите там, не разбалтывайтесь! А то я до лета доживу — крапивой выпорю обоих!»
Мы смеялись, а за окном горели огни чужого, большого города, который теперь казался не угрозой, а просто другой, параллельной жизнью. Главная же жизнь, шумная, пахнущая землей, бензином и детской присыпкой, ждала нас дома. В нашей «Счастливой Жизни», которая, вопреки всему, несмотря на лихие девяностые, упрямо и радостно продолжалась.