Он долго носил в себе обиды, называя их опытом. Они не кричали, не
требовали выхода — лежали глубоко, аккуратно уложенные, как старые
письма, которые перечитывают про себя, но никогда не сжигают. Он говорил
правду, но в каждом слове была память о том, что его когда-то не
услышали, не выбрали, не поняли. И правда выходила окрашенной — не
злостью, а скрытым счётом.
Она
чувствовала это раньше него. В его спокойных фразах было напряжение,
будто он постоянно доказывал не ей, а прошлому. Он говорил ровно, почти
нежно, но между строк звучало: *я терпел дольше, чем ты*. Это не было
упрёком впрямую — это было превосходство, выросшее из старой боли.
Разрыв произошёл без сцены. Она просто сказала:
— Ты говоришь правильно, но я всё время слышу, как ты со мной расплачиваешься.
Эти
слова не обвиняли — они вскрывали. Он понял, что так и не отпустил
прежние обиды, а лишь научился говорить о них красиво. Его честность
была не освобождением, а продолжением раны. Он не бил словами — он мстил
тишиной, точностью, спокойствием.
После
её ухода пришли последствия. Не пустота — работа. Медленная, тяжёлая.
Он начал замечать, сколько в нём незакрытого. Сколько раз он говорил
«правду», чтобы не чувствовать уязвимость. И сколько упрёка рождалось не
из ситуации, а из накопленного.