Я пришла раньше. Нарочно. Всегда выбираю столик в углу той самой кофейни с неудобными деревянными стульями и большими окнами - оттуда видно и вход, и барную стойку. Это моя маленькая стратегия: иметь пространство для манёвра, время осмотреться, оценить обстановку до того, как начнётся само свидание.
На мне был старый, но безумно уютный синий свитер, а в чашке латте с неумелым сердечком от баристы давно растворилась пена. Я перечитывала нашу с Алексеем переписку в телефоне, делая вид, что чем-то серьёзно занята.
Мы познакомились в приложении, две недели лёгких, ни к чему не обязывающих сообщений. Он показался мне адекватным мужчиной. В анкете было написано: сорок два года, совладелец IT-компании, ценит умных женщин и порядок во всём.
В жизни он оказался… немного не таким. Не в плане комплекции, нет. Его рукопожатие было слишком сильным и деловым, взгляд - внимательным, но оценивающим, словно он сканировал меня на предмет соответствия каким-то внутренним спецификациям. Дорогие часы он снял и положил на стол, будто отсчёт времени для нашей встречи ему больше неинтересен.
Первые сорок минут текли по накатанному, почти скучному сценарию. Мы говорили о работе. Я занимаюсь организацией культурных событий. Он рассказывал о своих проектах и команде. Обсудили путешествия, я поделилась забавным случаем про потерявшийся чемодан в Барселоне, он - про идеальный график восхождения в Альпах.
Алексей говорил чётко, его фразы были похожи на отшлифованные тезисы презентации, и в этой обстоятельности сквозила уверенность человека, привыкшего, что его не перебивают. Я ловила себя на мысли, что он напоминает отполированный гранит - прочный, основательный, но отдающий холодком. И где-то на задворках сознания начал звенеть тихий, но настойчивый тревожный звоночек. В его рассказах не было ничего лишнего, ничего хаотичного, никакой теплоты случайности. Всё было разложено по полочкам, взвешено и обёрнуто в целлофан безупречной рациональности.
Возможно, именно этот внутренний диссонанс и заставил меня свернуть с безопасной тропы. Мы как раз говорили об отпусках, и я, сама не понимая, чего хочу - то ли разглядеть за фасадом что-то живое, то ли просто проверить свою догадку, - спросила с самой лёгкой, непринуждённой улыбкой:
- А если отбросить работу и горные лыжи, что для тебя самое важное? В людях, например. В жизни вообще?
Он на секунду замер, его пальцы слегка постучали по столешнице, будто отбивая такт невидимого метронома.
- Результат, - ответил он, не моргнув глазом. - Чёткий, измеримый результат во всём. Беспорядок и неопределённость - это признак слабости, неумения управлять процессами.
Я кивнула, сделав глоток остывшего латте. Горьковатый вкус пришёлся кстати.
- А дети? - спросила я, и вопрос выскользнул сам собой, будто его вытолкнуло наружу что-то из глубины. - Это ведь не совсем проект с измеримым KPI.
Я пыталась шутить, сгладить резковатый оттенок его слов. Но лицо Алексея не дрогнуло ни на миллиметр. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди в замок, и его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел не на меня, а на какую-то внутреннюю схему.
- Дети - это продолжение рода, важнейшая биологическая и, если угодно, социальная функция, - начал он размеренно, как будто диктовал конспект. - Но сам процесс воспитания, эта ежедневная эмоциональная вовлечённость… С точки зрения эффективности - неоптимальна. Гораздо рациональнее поручить это профессионалам - няням, репетиторам, педагогам. Роль родителя - обеспечить стратегию, инфраструктуру и необходимые ресурсы.
В воздухе повисла густая, тяжёлая тишина. Смех за соседним столиком, шипение кофемашины, даже звон посуды - всё это отступило куда-то в туман. Я почувствовала, как по спине медленно, от позвонка к позвонку, пополз холодный мурашек.
- То есть… у тебя есть дети? - переспросила я, уже почти зная, какой последует ответ. Мой голос прозвучал как-то глухо, будто из другого помещения.
- Сын, - коротко бросил он, и в его интонации я впервые уловила не тёплую нотку, а сухое удовлетворение, с каким констатируют удачно выполненный пункт плана. - Ему четыре года. Его мать - абсолютно здоровая девушка, спортсменка, с идеальной, проверенной генетикой. Мы подробно обсудили все параметры и условия заранее. Беременность и роды прошли в строгом соответствии с планом, без осложнений. Это был взвешенный и правильно реализованный проект.
Я слушала, и мои пальцы сами собой сжали бумажную салфетку так, что она превратилась в плотный комок.
- Вы… вместе? - выдавила я, пытаясь осмыслить этот поток ледяных, отполированных слов. Параметры. Условия. План. Проект.
- Нет, - ответил Алексей, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая досада, будто я отвлекаю его от важного дела самоочевидными глупостями. - Зачем? Её роль была выполнена безупречно. Она получила договорную компенсацию и полную свободу от дальнейших обязательств. Сейчас она живёт своей жизнью, я не слежу. Я вижусь с сыном согласно утверждённому графику, он растёт в правильно организованной среде, с чётким и полезным для развития распорядком. Всё прозрачно и эффективно.
В голове у меня начал нарастать гул, будто я стояла под высоковольтной линией. Генетика. Параметры. Роль. Компенсация. График. Эти слова, выстроенные в безупречно холодную и бесчеловечную логическую цепочку, били по самому нутру. Всё моё понимание материнства - выстраданное через поддержку сестры с её новорождённым, через наблюдение за той животной, всепоглощающей связью, через слёзы усталости и безграничное счастье на её лице - рассыпалось в прах перед этой ледяной конструкцией из графиков и контрактов.
- Роль? - мой собственный голос прозвучал тихо, но с какой-то странной, металлической чёткостью, перекрывая внутренний гул. - Ты сейчас сказал, что мать твоего ребёнка… выполнила свою роль?
Алексей слегка пожал плечами, движение было спокойным, почти снисходительным.
- Ну, если называть вещи своими именами и отбросить романтический флёр… Да. В сугубо биологическом и практическом смысле для получения и выращивания качественного генетического материала женщина - это, по сути, самый совершенный и необходимый инкубатор. Всё остальное - привязанности, эмоции, "материнский инстинкт" - это уже социальные надстройки и эволюционные программы, которые часто только мешают рациональному планированию и эффективному результату.
Его слова, произнесённые ровным, прозвучали для меня громче любого скандала. Я увидела не просто циника, а целую вселенную, где любовь, боль, привязанность, чудо рождения и тяжкий труд воспитания были сведены к строчкам в техническом задании, к "правильным условиям" и календарным графикам. Меня задело не как женщину - меня задело как человека. На каком-то глубинном, инстинктивном уровне.
Я медленно, очень медленно поставила чашку на блюдце. Фарфор звонко стукнул, и этот звук прозвучал как точка.
- Инкубатор, - повторила я, глядя ему прямо в глаза. Я не отводила взгляд. - Знаешь, Алексей, ребёнок в первые годы жизни связан с матерью не шнуром от паспорта или пунктом контракта. Это связь на уровне дыхания, сердцебиения, на уровне гормонов, которые она чувствует кожей. Её голос - это первый и главный звук во всей его вселенной. Её прикосновения, запах, усталость и радость - это то, что буквально формирует нейронные связи в его мозге, его способность любить и доверять миру. Это не "социальная надстройка". Это биология куда более древняя и сложная, чем все твои расчёты "качественного генетического материала". Мать - это первая вселенная ребёнка. И свести это к функции инкубатора - это не высший пилотаж рациональности. Это какая-то чудовищная, духовная и эмоциональная нищета.
Я говорила почти шёпотом, но каждое слово падало между нами с весом камня. В его глазах, тех самых спокойных и оценивающих, мелькнула искорка раздражения - то самое раздражение учёного, которого перебивают ненаучными сентиментами.
Он открыл рот, чтобы возразить, выстроить новую логическую линию обороны, привести "факты", но я уже поднималась. Я не хлопнула дверью, не опрокинула стул. Истерика, слёзы, крик - это было бы для него понятно, это вписалось бы в его схему "женской эмоциональности", подтвердило бы его правоту. Я решила поступить иначе.
- Спасибо за кофе. И за… исчерпывающую ясность позиции. Думаю, твой сын, когда вырастет, будет так же скрупулёзно рассчитывать параметры идеальной сиделки для твоего будущего дома престарелых. Чётко, по графику. Искренне надеюсь, что все его расчёты сойдутся.
Развернулась и пошла к выходу. Мои шаги по деревянному полу отдавались в висках ровным, твёрдым стуком. В груди бушевала странная, незнакомая смесь - острое отвращение и какая-то щемящая, беспомощная жалость. Не к нему. К тому маленькому, четырёхлетнему мальчику, который растёт по "правильному распорядку" у отца, видевшего в его матери лишь безупречно выполнивший контракт инкубатор.
Вышла на улицу, и осенний воздух ударил в лицо прохладной, почти колючей свежестью. Я сделала глубокий, насколько это было возможно, вдох.
Свидание закончилось.
Но я чувствовала кожей - эта история, этот холодок от услышанного, только начинается.
Уже по дороге к метро в голове начали складываться первые, обжигающие строки того поста, который я точно знала - напишу сегодня же вечером. Не пост про "какого ужасного мужика я встретила". А пост про ту бездонную, рациональную пустоту, в которую можно провалиться, и про ту невидимую, но чудовищную цену, которую за эту пустоту платят те, кто вообще ничего ещё решить не может.