— Переведёшь все деньги нам. И от наследства откажешься, — выпалил отец, не отрываясь от тарелки с салатом.
Вера замерла с вилкой на полпути ко рту. За окном кухни шумел дождь, барабаня по козырьку веранды, а на плите булькал суп. Обычный воскресный обед в родительском доме превратился во что-то совсем иное.
— Папа, ты что несёшь? — она поставила вилку обратно на стол. — Какое наследство?
Мать отвернулась к окну, натянуто поправляя штору. Отец наконец поднял голову, и Вера увидела в его глазах что-то новое — жадность, смешанную с упрямством.
— Квартира твоей бабки. Она завещала её тебе, но это неправильно. Мы с твоей матерью всю жизнь за ней ухаживали, а ты что? Раз в месяц заезжала, час посидела — и свободна.
— Погоди-погоди, — Вера почувствовала, как внутри всё холодеет. — Бабушка ушла только вчера. Ещё не похоронили даже. А вы уже... квартиру делите?
— Не делим, а восстанавливаем справедливость, — встрял её брат Игорь, который до этого молчал. — Трёшка в центре, Верочка. Понимаешь, сколько стоит? Миллионов двадцать, если не больше.
Вера посмотрела на брата. Игорь избегал её взгляда, изучая рисунок на скатерти.
— Баба Валя мне её завещала два года назад. Я тогда даже не знала, — голос Веры дрожал. — Она сама решила. Сказала, что я единственная, кто не считал минуты, проведённые с ней. Кто приезжал не потому что надо, а потому что хотела.
— Вот видишь, она тебе мозги запудрила, — отец стукнул кулаком по столу, от чего подпрыгнули ложки. — Старая была, ничего не соображала. Мы опротестуем завещание.
— На каком основании?
— Найдём основание. Адвокат уже сказал, что шансы есть.
Вера медленно встала из-за стола.
— Вы уже и к адвокату сходили? Она ещё даже на кладбище не лежит, а вы...
— Не пыжься, — оборвала её мать, наконец повернувшись от окна. — Думаешь, одна такая правильная? Мы тридцать лет с твоим отцом ждали, когда эта квартира нам достанется. Тридцать лет! Терпели её капризы, возили на дачу, покупали лекарства. А она взяла и всё тебе отписала. За что?
— За то, что я её любила, — тихо сказала Вера. — Просто любила. Без расчёта.
Бабушка Валентина прожила долгую жизнь — девяносто два года. Последние пять лет она почти не вставала с кровати, но оставалась в ясном уме. Вера действительно приезжала не каждый день — работа, своя семья, двое детей. Но когда приезжала, могла просидеть до вечера. Они разговаривали обо всём: о войне, которую бабушка застала подростком, о первой любви, о том, как менялся город за эти десятилетия.
— Помнишь, как я в сорок третьем хлеб пекла из лебеды? — спрашивала бабушка, и Вера представляла худенькую девчонку у раскалённой печи. — А сейчас твой Игорёк нос воротит, если котлеты не из мраморной говядины.
Вера смеялась, держа сухую, почти невесомую ладонь бабушки в своей.
— Я не отдам квартиру, — сказала она сейчас, глядя на родителей. — Это была её воля. Её последняя воля.
— Ах так? — отец резко поднялся. — Тогда можешь забыть дорогу в этот дом. И детей своих не приводи. Нам такая дочь не нужна.
Вера ушла под проливным дождём, не попрощавшись. Телефон разрывался от звонков: мать, отец, Игорь. Она не брала трубку.
Дома её встретили сын Артём и дочка Маша.
— Мам, ты вся мокрая! — испугалась Маша, помогая снять промокшую куртку.
— Да так, попала под дождь.
Муж Владимир вышел из кабинета с озабоченным лицом.
— Твой отец звонил. Наговорил мне... в общем, много чего. Что случилось?
За чаем Вера рассказала. Владимир слушал молча, только морщина между бровей становилась всё глубже.
— Понимаешь, — начал он осторожно, когда она закончила, — квартира действительно дорогая. Если продать, можно закрыть ипотеку и ещё останется. Детям на образование отложить.
— Ты предлагаешь продать бабушкину квартиру? — Вера не верила своим ушам.
— Ну не продать... поделиться с родителями. Половину им, половину нам. Это же справедливо, они действительно ухаживали за ней.
— Я не хочу никому ничего отдавать. Это было её решение.
— Вер, давай без эмоций. Речь идёт о двадцати миллионах, — Владимир говорил так, словно объяснял что-то ребёнку. — Мы могли бы наконец съездить в нормальный отпуск, не в этот твой плацкарт до Анапы. Машке платное образование оплатить.
— Я тебе тоже не нужна, да? — Вера встала, отодвигая чашку. — Нужны только деньги.
Ночью она не спала. Лежала и смотрела в потолок, перебирая в памяти осколки последних дней. Как бабушка позвала её за день до ухода, велела открыть комод и достать какой-то конверт.
— Там документы на квартиру, — прошептала старая женщина. — И завещание. Я всё тебе оставила, Верунчик. Только ты слушала мои истории, а не ждала, когда я наконец замолчу.
— Баб, не говори так, — Вера вытерла слёзы. — Все тебя любят.
— Любят наследство, — усмехнулась бабушка. — А меня любила только ты. Поэтому ничего не отдавай. Слышишь? Это не жадность. Это справедливость.
Утром Вера поехала в ту самую квартиру. Давно не была здесь. Пахло лекарствами и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает в домах очень старых людей. На подоконнике стояли фиалки, которые бабушка так любила. Вера машинально полила их из бутылки, стоявшей рядом.
В прихожей висела чёрно-белая фотография: молодая бабушка с дедушкой, которого Вера никогда не видела — он погиб на войне в сорок четвёртом. Красивая, улыбающаяся, с длинной косой. Эта женщина пережила войну, вырастила троих детей одна, работала на двух работах, отказывая себе во всём.
— Ты бы хотела, чтобы я отдала квартиру? — спросила Вера вслух у фотографии.
Ответа, конечно, не последовало. Но что-то внутри Веры вдруг стало на свои места.
Вечером к ней приехала мать. Села на кухне, не снимая пальто.
— Ну что, образумилась?
— Нет, — Вера наливала чай в старую бабушкину чашку с розочками. — Я не отдам квартиру. Но вы можете въехать туда и жить. Бесплатно, сколько захотите.
— Жить в чужой квартире? — мать скривилась. — Нам что, милостыни твоей просить?
— Это не милостыня. Это... компромисс. Я не продам квартиру и не переоформлю на вас. Но вы можете там жить. Или сдавать и забирать деньги себе. Только при одном условии — фиалки бабушкины поливать. Каждый день. Она их очень любила.
Мать долго молчала, глядя в чашку.
— Твой отец этого не примет.
— Тогда пусть судится. Завещание законное, нотариус всё заверил, врачи подтвердили, что бабушка была в здравом уме. Он проиграет и потратит кучу денег на адвокатов. А может, примет моё предложение. Я дам вам ключи завтра, если согласитесь.
Через неделю, на поминках, к Вере подошёл брат.
— Вер, я тебе хотел сказать... прости. Я не со зла. Просто отец так всё подал, как будто ты нас всех обманула. А потом я нашёл старый дневник бабушкин, когда в её шкафу разбирал. Там про тебя много написано. Что ты единственная, кто ей книжки вслух читал. Кто про её подруг-фронтовичек расспрашивал.
— Ты читал чужой дневник? — Вера не знала, злиться или смеяться.
— Прости. Но я понял... она была права. И мама с папой согласились на твоё предложение. Будут жить в той квартире. Правда, отец всё равно дуется. Говорит, что сто раз подумает, прежде чем снова тебя видеть.
— Пусть думает, — устало сказала Вера. — У него ещё вся жизнь впереди на раздумья.
Вечером, когда все разъехались, Вера сидела одна на кухне своей квартиры. Владимир ушёл к себе в кабинет — они почти не разговаривали после того разговора про деньги. Дети спали. В квартире стояла та особенная тишина, которая бывает только поздно ночью, когда город наконец затихает.
Телефон вибрировал — сообщение от матери: "Полила фиалки. Одна зацвела, фиолетовая. Красивая очень".
Вера улыбнулась сквозь слёзы.
Бабушка была права. Справедливость — это не всегда то, чего ждут другие. Иногда это просто верность памяти о человеке, который любил тебя просто так, без условий. И фиалки на подоконнике, которые будут цвести каждую весну, напоминая, что настоящая любовь не измеряется квадратными метрами.