Я искал наушники. Всё всегда начинается с какой-то ерунды, правда? Не с высоких страстей, а с того, что ты не можешь найти свои чёртовы наушники.
Она видела, как я роюсь в прихожей.
— В чём дело?
— Да вот, чёрт, наушники потерял. Не видела?
— Нет. Может, в карманах посмотри.
Я полез в её шкаф, в первое попавшееся пальто. И вытащил из кармана не провода, а билет. Бумажный, на «Сапсан». Москва — Петербург. На её имя. Через неделю. В один конец.
Я вышел в гостиную, держа эту бумажку кончиками пальцев, будто она была грязная.
— Лен. Это что?
Она обернулась от плиты, где что-то грелось. Лицо сначала было спокойным, потом стало белым, точно с неё стёрли всё — кровь, румянец, жизнь.
— Где взял?
— Спросил я. — В твоём пальто. Пока искал наушники.
Она медленно вытерла руки о полотенце.
— Это… Это подарок. От фирмы. Лотерея. Выиграла поездку. Хотела сделать сюрприз.
Голос был плоским, заученным. Как у плохой актрисы в школьном спектакле.
— В один конец сюрприз? — спросил я. — И какого числа? В тот самый вторник, когда я в Нижнем?
Молчание. Оно было громче любого крика. Потом она сказала, почти шёпотом:
— Отдай билет, Саша.
— Зачем? Он же на твоё имя. Ты его и так предъявишь.
Я не поехал в командировку. Сказал начальнику, что сломался унитаз и жду сантехника. Сам же купил билет в соседний вагон. Мне нужно было это увидеть. Не доказать — мне уже всё было доказано. А именно увидеть, чтобы картинка в голове перестала шевелиться.
Помню, она тогда утром, собираясь, сказала:
— Ты сильно задержишься в Нижнем?
— На неделю, как и договаривались. А что?
— Да так. Соскучишься, — она не посмотрела на меня, застёгивая серьгу.
— Обязательно, — ответил я.
В поезде я сидел и смотрел в окно, но видел не пейзажи, а её лицо в тот момент, когда я показал билет. Этот застывший ужас. Это была не та реакция человека, пойманного на сюрпризе. Это была паника диверсанта, у которого нашли взрывчатку.
В Питере её встретил он. Не «какой-то мужчина». Он. В синем кашемировом пальто. Я стоял в толпе, и до меня донеслось:
— Ленка! Наконец-то!
И её голос, какой я не слышал годами — звонкий, радостный, девичий:
— Привет! Прости, что задержалась, пробки!
Они обнялись. Он поцеловал её в щёку. И рука его легла ей на пояс, владея, привычно. Они уехали на такси. Я сел в следующее. Водитель спросил:
— Куда едем?
— За той машиной, — кивнул я. — Только не потеряйте.
Он посмотрел на меня в зеркало и больше не задавал вопросов.
Отель был хороший. Я не стал ждать под окнами. Я зашёл в соседнее кафе, сел у окна и пил кофе, который был на вкус как горячая грязь. Через час они вышли. Она смеялась, запрокинув голову. Она так не смеялась со мной. Наверное, лет пять уже.
Я позвонил ей вечером. Она сняла трубку после пятого гудка.
— Алло?
— Как дела в Нижнем? — спросил я.
Пауза. Потом шёпот, злой, шипящий:
— Ты где? Ты что, в Питере?
— Нет, я дома. Сантехник так и не приехал. Унитаз до сих пор течёт. А у тебя как погода?
— Ты больной… Ты следил за мной.
— Я смотрю за тем, что мне дорого, — сказал я. — Вернёшься — поговорим.
Она что-то крикнула в трубку, но я уже положил её на рычаг.
Она приехала на следующее утро. Вошла, не снимая пальто.
— Это можно объяснить, — начала она сразу, с порога.
— Объясни, — я сел на диван. — Интересно послушать.
— Он… Он просто друг. Старый друг. У него были проблемы, я поехала поддержать.
— В дорогом отеле поддерживать? — спокойно спросил я. — На фирменном «Сапсане»? Лена, давай без этого. Я видел, как ты смеялась с ним. Ты со мной так не смеёшься. Это было главное доказательство. Не объятие, не поцелуй в щёку. А твой смех.
Она замолчала. Потом села на стул и закрыла лицо руками.
— Что ты хочешь?
— Правды. Хоть кусочек. Когда началось?
Она не ответила. Я встал, включил ноутбук на столе и развернул его к ней.
— Хочешь, я помогу? Вот переписка из твоего облака. Началось… — я прокрутил экран, — девять месяцев назад. Смотри, вот первое сообщение: «Спасибо за сегодня, было неожиданно приятно». Это после того самого первого «корпоратива», который ты так «ненавидела»?
Она смотрела на экран, и по её лицу текли слёзы, но я не чувствовал ничего. Пустота. Тишина.
— Саш… Я не хотела…
— Не надо, — перебил я. — Не надо «не хотела». Ты хотела. Каждый раз, когда красила губы и стирала помаду у подъезда. Помнишь? Я нашёл твою салфетку в машине. Ты сказала — тренинг.
— Это был тренинг!
— Нет, — я покачал головой. — Это была репетиция. Ты репетировала, как будешь выглядеть для него. А потом был запах. Чужой. Ты сказала — гель для душа в спортзале.
— Так и было!
— В женском спортзале пахнет цветами, ванилью и потом. А не дубом и кожей. Ты даже не потрудилась придумать хорошую ложь, Лена. Это было самое обидное.
Она молчала.
— Собирай вещи, — сказал я. — Сегодня. Я позвоню твоим родителям вечером. Если хочешь, можешь сказать им сама. Но к восьми ты должна быть за этой дверью.
— Куда я пойду? — спросила она тупо.
— К нему, — пожал я плечами. — В синем пальто. У него, наверное, есть для тебя место.
Она ушла через три часа. С одним чемоданом. На прощанье сказала:
— Ты никогда меня не простишь?
Я посмотрел на неё и вдруг понял, что не испытываю ни злости, ни боли. Только усталость.
— Мне нечего прощать, Лена. Ты сделала свой выбор. Я просто больше не часть твоего уравнения.
Дверь закрылась. Я подождал, потом позвонил сантехнику — тот, что якобы не приезжал. Пока он копался, я вынес на помойку её старые тапочки, расчёску с выпавшими волосами и почти пустой флакон духов, которые теперь пахли для меня ложью.
Спустя два месяца общий знакомый, встретив меня, сказал:
— Слышал, Лена вернулась. От того питерского. Оказался, мягко говоря, козлом.
— Жаль, — ответил я. И это была правда. Мне было её жаль. Потому что она променяла реальность на красивую сказку, а сказка быстро кончилась, оставив её с одним чемоданом в пустоте.
Иногда я думаю о том разговоре. О её голосе, когда она говорила про «подарок от фирмы». Это был самый слабый, самый жалкий оправдательный листок из всех возможных. И именно его она выбрала.
А наушники, кстати, я нашёл неделю спустя. Они закатились под тумбочку в спальне. Я вставил их в уши, включил музыку. И впервые за долгое время никто не перебивал меня, не лгал мне, не стирал с губ следы другого мира. Была только музыка и эта странная, чистая тишина после бури.
---
А вам приходилось ловить человека на такой откровенно слабой, почти детской лжи? Что в этот момент чувствуешь — злость или, как у героя, просто ледяное недоумение? Пишите в комментариях, обсудим. Если история зацепила — поддержите канал лайком и подпиской. Там всегда есть о чём поговорить без фальши.