В этом году Зинаида Петровна решила не готовить.
Просто — не готовить. Не варить холодец с четырёх утра. Не резать пятнадцать яиц для оливье. Не запекать рыбу, от которой потом три дня пахнет духовка. Не накрывать стол на две комнаты. Не мыть посуду до трёх ночи под храп уехавших гостей.
Ей семьдесят пять лет, и она устала.
Зинаида Петровна сидела на табуретке в кухне и смотрела на список, который сама же и написала. Двадцать девять позиций. Двадцать девять родственников, которые приедут тридцать первого декабря, как приезжали последние пятнадцать лет подряд. Тридцатой была она сама, но себя Зинаида Петровна в список не включила — какой смысл, она и так всегда на месте.
Ноги гудели. Спина ныла. И это при том, что до Нового года оставалось ещё десять дней.
— Мам, ты чего там сидишь? — крикнула из комнаты дочь Людмила, которая заехала по дороге с работы. — Чай поставить?
— Сама поставлю, — отозвалась Зинаида Петровна, но с табуретки не встала.
Людмила появилась в дверях кухни, на ходу снимая серьги.
— Устала я сегодня, с ног валюсь. На работе такой завал, ты не представляешь. Ещё эти отчёты годовые, все нервные ходят.
Зинаида Петровна промолчала. Людмиле было пятьдесят два года, работала она бухгалтером в строительной фирме и уставала, по её словам, смертельно. При этом домой приходила к шести вечера, по выходным отсыпалась до обеда, а в отпуск ездила в Турцию.
— Ты меню уже составила на Новый год? — Людмила налила себе воды из чайника. — Я Маринке говорила, что ты в этом году хотела что-то новенькое попробовать. Она сказала, только не острое, у Кирюши живот слабый.
— У Кирюши каждый год живот слабый, — заметила Зинаида Петровна. — Ему уже двадцать три года, между прочим.
— Ну мам, у человека особенности организма. Ты же знаешь.
Зинаида Петровна знала. Она много чего знала про своих детей, внуков и их семьи. Знала, что Виктор не ест лук, хотя в оливье его никто не замечает. Знала, что жена Виктора, Алла, сидит на какой-то очередной диете и демонстративно ковыряется в тарелке, а потом на кухне тайком доедает холодец. Знала, что младшая дочь Тамара привезёт своего нового мужа, третьего по счёту, и тот будет весь вечер рассказывать про недвижимость, потому что он риелтор и ни о чём другом говорить не умеет.
— Люда, — сказала Зинаида Петровна. — Присядь.
— Да мне бежать надо, Сашка ужин ждёт.
— Сашка твой тридцать лет себе ужин сам разогреть не может?
Людмила фыркнула и всё-таки села напротив матери.
— Ну что такое? Случилось что?
Зинаида Петровна посмотрела на дочь. На её аккуратную причёску, на усталые глаза, на руки с маникюром. Руки чистые, ухоженные. Не то что у неё — с вечными мозолями от ножа и ожогами от противней.
— Я в этом году Новый год праздновать не буду.
Людмила моргнула.
— В смысле?
— В прямом. Не буду готовить, не буду накрывать стол, не буду мыть посуду. Буду сидеть дома с Барсиком и смотреть телевизор.
— Мам, ты чего? — Людмила даже привстала. — Заболела?
— Нет. Устала.
Повисла пауза. Людмила явно не понимала, как реагировать.
— Погоди, но это же традиция. Мы всегда у тебя собираемся. Пятнадцать лет уже. Дети привыкли, внуки.
— Вот и отвыкайте.
— А где мы тогда соберёмся? — Людмила растерянно развела руками. — У меня квартира маленькая, тридцать человек не влезут. У Витьки ремонт. У Томки вообще однушка.
— Это ваши проблемы, — спокойно ответила Зинаида Петровна. — Я своё отпраздновала.
Новость разлетелась по семье со скоростью лесного пожара. К вечеру следующего дня Зинаиде Петровне позвонили семь человек, включая двоюродную племянницу из Саратова, которая последние три года не приезжала, но регулярно звонила узнать, что будет на столе.
Первым примчался Виктор. Единственный сын, надежда и опора, как любила говорить покойная мать Зинаиды Петровны. Надежда и опора работал начальником отдела в какой-то конторе, ездил на хорошей машине и виделся с матерью примерно раз в два месяца. На Новый год и на её день рождения.
— Мам, Люда сказала, ты решила нас бросить, — с порога заявил Виктор. — Это что за демарш?
— Разувайся и проходи, демарш ему, — Зинаида Петровна пошла на кухню ставить чайник.
Виктор послушно снял ботинки, но в глазах было непонимание пополам с обидой.
— Объясни нормально. Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто мне семьдесят пять лет, у меня ноги еле ходят и давление скачет. И я больше не хочу три дня стоять у плиты, чтобы вы приехали, поели, похвалили и уехали.
— Мы же помогаем, — возразил Виктор.
— Кто помогает?
— Ну, Алла в прошлом году салфетки раскладывала.
Зинаида Петровна посмотрела на сына так, что тот осёкся.
— Салфетки, значит. А я режу оливье на тридцать человек, варю холодец, запекаю рыбу, делаю горячее, накрываю стол на две комнаты, потом всё это убираю, мою посуду до трёх ночи, а Алла раскладывает салфетки. Понятно теперь, кто помогает.
— Ну так скажи, мы поможем по-другому.
— Витя, я тридцать лет говорю. Вам как об стенку горох.
Виктор замолчал. Потёр лоб.
— И что теперь? Совсем не будем собираться?
— Почему совсем. Собирайтесь. Только без меня.
— Мам, это глупо звучит. Как мы соберёмся без тебя? Это же семейный праздник.
— А я, значит, не семья? Я обслуживающий персонал?
— Я не это имел в виду.
— Вот и подумай, что ты имел в виду. Чай будешь?
Тамара приехала через два дня, с тем самым новым мужем, который оказался не таким уж и новым — они жили вместе уже полтора года, просто Зинаида Петровна никак не могла запомнить его имя. Кажется, Геннадий. Или Анатолий.
— Мамочка, я всё понимаю, — Тамара сразу взяла быка за рога. — Ты устала, тебе тяжело, мы все неблагодарные. Но давай без крайностей.
— Какие крайности? — Зинаида Петровна поправила плед на диване. — Я просто решила один год отдохнуть. Имею право.
— А мы как же?
— А вы как-нибудь.
Геннадий-или-Анатолий кашлянул и вставил:
— Зинаида Петровна, можно же заказать банкет в ресторане. Сейчас много хороших предложений, я как раз знаю одно место.
— Это вы себе заказывайте, — отрезала Зинаида Петровна. — Я в рестораны не хожу.
— Мам, но ты пойми, — Тамара села рядом и взяла мать за руку. — Дети расстроятся. Они каждый год ждут. Лизка вон всю осень спрашивала, когда уже Новый год у бабы Зины.
— Лизка твоя в прошлом году весь вечер в телефоне просидела. Голову от экрана подняла два раза — поесть и за подарком.
— Ну она подросток, они все такие сейчас.
— Да хоть марсианин. Я-то при чём?
Тамара переглянулась с мужем. Тот пожал плечами — мол, сама разбирайся.
— Ладно, — сказала Тамара. — А если мы поможем готовить?
Зинаида Петровна усмехнулась.
— Томочка, последний раз ты помогала мне готовить в девяносто восьмом году. Картошку чистила на пюре. Половину в мусор отправила, потому что глазки выковыривать поленилась.
— Ну это когда было.
— Было. С тех пор только обещания слышу. Приедем пораньше, поможем. А приезжаете к семи вечера с голодными лицами и сразу за стол.
— У нас же дорога.
— Какая дорога? Ты в сорока минутах живёшь.
Тамара покраснела. Крыть было нечем.
Семейный чат, который кто-то из внуков создал три года назад и который обычно оживлялся только перед праздниками, теперь не замолкал.
Зинаида Петровна в чате не участвовала — телефон у неё был кнопочный, интернета она не признавала принципиально. Но Людмила регулярно докладывала о происходящем.
— Маринка пишет, что это удар по семейным ценностям, — сообщала она по телефону. — Лена считает, что тебе нужно к врачу, вдруг это что-то с головой начинается.
— Передай Лене, что голова у меня в порядке, а вот у неё воспитание хромает, — парировала Зинаида Петровна.
— Витька вообще предложил скинуться на домработницу.
— Какую ещё домработницу?
— Ну, чтобы пришла, помогла тебе приготовить.
Зинаида Петровна аж села.
— То есть скинуться, чтобы чужой человек мне помогал, — это нормально. А самим прийти и помочь — никак?
— Мам, у всех работа.
— У меня тоже была работа. Сорок лет на заводе отработала, между прочим. И ничего, успевала.
— Другие времена были.
— Времена те же. Люди другие стали.
Людмила вздохнула.
— И что нам делать?
— Вам — не знаю. А я буду тридцать первого сидеть дома, смотреть концерт и гладить кота.
Двадцать седьмого декабря приехала внучка Катя. Единственная из всей родни, кого Зинаида Петровна ждала с удовольствием. Катя была дочкой Виктора, ей исполнилось двадцать восемь, работала она программистом — Зинаида Петровна не очень понимала, что это значит, но платили там, судя по всему, хорошо. Жила Катя одна, замуж не торопилась и вообще была, по мнению родни, странная. Но странная в хорошем смысле.
— Баб Зин, я тебе груши принесла, — сказала Катя с порога. — Сладкие, мягкие, как ты любишь.
— Спасибо, солнышко. Проходи.
Они сели на кухне, как всегда. Катя — единственная, кто приезжал просто так, без повода. Раз в две-три недели заскакивала, иногда с продуктами, иногда просто поболтать.
— Там в чате война, ты знаешь? — сказала Катя, грызя грушу.
— Догадываюсь.
— Папа говорит, что ты с ума сошла. Тётя Люда говорит, что ты нас наказываешь. Тётя Тома молчит, но её Геннадий выложил статью про кризис идентичности у пожилых людей. Типа это распространённое явление.
— Вот проходимец.
— Ага, — Катя засмеялась. — А Маринка предложила устроить праздник в кафе, но там цены посмотрели и сразу отказались.
— Ещё бы.
— Теперь обсуждают, что делать. Кто-то хочет всё равно к тебе приехать, авось одумаешься. Кто-то говорит — разойтись по своим углам. Лена предлагает собраться у них, но у Лены двушка, все не влезут.
Зинаида Петровна покачала головой.
— Катюш, я больше пятидесяти лет на эту семью работаю. С того момента, как замуж вышла. Свёкры, муж, дети, внуки. Всех кормила, всех обхаживала. А теперь мне семьдесят пять, и сил уже нет.
— Я понимаю, баб Зин.
— Правда понимаешь?
— Правда. Я бы давно отказалась.
Зинаида Петровна улыбнулась.
— Вот за это тебя и люблю. Одна нормальная в семье.
— Ну не одна. Ты же тоже нормальная.
— Я уже не знаю. Может, и правда с ума сошла на старости лет.
— Не-а, — Катя помотала головой. — Это называется самоуважение. Редкая штука, особенно в твоём поколении.
— В нашем поколении это называлось по-другому.
— Как?
— Бунт на корабле.
Они обе засмеялись.
Двадцать девятого позвонила Валентина — вдова брата покойного мужа Зинаиды Петровны. Отношения у них были сложные: вроде и родня, а вроде и чужие люди. Но на Новый год Валентина с семьёй приезжала исправно.
— Зинуля, я слышала новости, — начала Валентина. — Это правда, что ты отменила праздник?
— Не отменила. Просто не буду его проводить.
— И как же нам быть?
— Валя, ты взрослая женщина. Тебе семьдесят два года. Придумаешь что-нибудь.
— Но мы всегда к тебе ездили.
— Вот именно. Всегда. А теперь попробуйте иначе.
Валентина помолчала.
— Я тебя понимаю, если честно. Тоже устаю. Знаешь, сколько сил уходит, чтобы собраться и доехать?
— Не знаю. Я никуда не езжу.
— Вот, — Валентина оживилась. — Тебе легко говорить, ты дома сидишь. А нам добираться, потом обратно. Дети капризничают.
Зинаида Петровна почувствовала, как внутри поднялось раздражение.
— Валя, ты сейчас серьёзно? Я три дня готовлю на тридцать человек, а ты мне жалуешься, что тебе сорок минут ехать?
— Ну это же тоже непросто.
— Знаешь что, езжай куда хочешь. Мне всё равно.
— Обиделась?
— Нет. Просто поняла, что бессмысленно объяснять.
Зинаида Петровна повесила трубку и посмотрела на кота.
— Барсик, скажи честно, я нормальная?
Барсик мяукнул и потёрся об её ноги.
— Вот и я так думаю.
Тридцатого декабря стало совсем весело. Семейный чат, по докладам Кати, напоминал поле боя. Половина родни считала, что надо ехать к бабе Зине и устроить праздник «как всегда, чего она кривляется». Другая половина настаивала, что надо уважить бабушкино желание и разъехаться по домам. Третья часть предлагала компромиссы разной степени безумия.
— Тётя Лена говорит, можно приехать, но не есть, — рассказывала Катя по телефону. — Типа посидим, поздравим и уедем.
— Это как — приехать и не есть? — не поняла Зинаида Петровна.
— Ну, поужинаем дома и приедем.
— И зачем тогда ехать?
— Для традиции.
— Катюш, передай тёте Лене, что традиция — это когда все вместе. А не когда один готовит, а остальные приезжают для галочки.
— Передам. Но она не поймёт.
— Знаю.
К вечеру позвонил Виктор. Голос был напряжённый.
— Мам, я тут подумал. Может, мы всё-таки к тебе приедем? Не на застолье, а просто. Поздравить.
— Витя, я сказала — нет.
— Но это же неправильно, что ты одна в Новый год.
— А что неправильного? Я не одна. У меня Барсик.
— Мам, кот — это не компания.
— Нормальная компания. Не жалуется, не критикует, спасибо говорить не забывает.
Виктор хмыкнул.
— Ладно, как скажешь. Но если передумаешь — звони.
— Не передумаю.
Тридцать первое декабря. Утро.
Зинаида Петровна проснулась в девять — непривычно поздно. Обычно в этот день она вставала затемно, чтобы успеть всё приготовить. Варила бульон для холодца, резала овощи, занималась тестом. К обеду уже валилась с ног, но продолжала работать, потому что надо.
А сегодня она лежала в кровати и смотрела в потолок. Странное чувство — одновременно радость и пустота.
Барсик запрыгнул на кровать и улёгся рядом.
— Ну что, — сказала ему Зинаида Петровна. — Празднуем вдвоём?
Кот зевнул.
Она встала, умылась, приготовила себе завтрак. Нормальный завтрак, а не «потом поем, некогда сейчас». Яичница, творог, чай с лимоном. Села за стол, включила радио. По радио пели что-то новогоднее, ведущие поздравляли слушателей.
Телефон молчал. Это было странно — обычно в этот день звонили каждые полчаса. «Мам, а где у тебя та форма для торта?» «Баб Зин, во сколько приезжать?» «Зинаида Петровна, мы с собой принесём фрукты, какие лучше?»
А сегодня — тишина.
Зинаида Петровна поймала себя на том, что ждёт звонка. Не потому что соскучилась — просто привыкла. Пятьдесят лет привычки не выбросишь за один день.
Она помыла посуду после завтрака, протёрла стол, полила цветы. Потом села в кресло и задумалась.
Может, зря она так? Может, надо было согласиться? Приехали бы, посидели, как всегда. Пусть устала, пусть ноги болят — зато не одна.
Барсик запрыгнул на колени.
— Ты считаешь, я правильно поступила?
Кот замурчал.
— Вот и я так думаю. Правильно.
День тянулся медленно. Зинаида Петровна посмотрела по телевизору какой-то фильм, потом другой. Приготовила себе бутерброды на обед. Почитала книжку — детектив, который начала ещё осенью и никак не могла дочитать.
В три часа дня позвонила Катя.
— Баб Зин, как ты?
— Нормально. Отдыхаю.
— Не скучно?
— Непривычно. Но не скучно.
— Там в чате тишина, если что. Все разошлись по углам, никто не знает, как быть.
— И хорошо.
— Папа собирается отмечать дома с мамой. Говорит, впервые за двадцать лет спокойный Новый год.
— Рада за него.
— Тётя Люда злится. Говорит, что ты разрушила семью.
Зинаида Петровна вздохнула.
— Катюш, если семья держится только на оливье, то это не семья.
— Я тоже так думаю. Ладно, не буду мешать. С наступающим тебя.
— И тебя, солнышко.
Шесть вечера. Темнело рано, за окном зажглись фонари. Зинаида Петровна включила ёлку — маленькую, искусственную, она стояла на тумбочке в углу. Огоньки замигали красным и жёлтым.
Она налила себе чаю, поставила на стол вазочку с конфетами. Достала из холодильника нарезку — колбаса, сыр, рыба. Не ресторан, но ей хватит.
Телефон зазвонил. Номер Людмилы.
— Мам, ты точно не хочешь к нам приехать?
— Люда, я же сказала.
— Ну вдруг передумала.
— Не передумала.
— А мы к тебе тогда приедем?
— Нет.
— Но почему?
— Потому что я хочу побыть одна. Первый раз за пятьдесят лет. Это так сложно понять?
Людмила замолчала.
— Ладно, — сказала она наконец. — Тогда с наступающим.
— И тебя.
Зинаида Петровна положила трубку и почувствовала, как что-то внутри сжалось. Нет, не сожаление. Скорее грусть. Такая тихая, ноющая грусть.
Она так хотела, чтобы они поняли. Не просто отстали, не просто перестали звонить — а поняли. Почему она устала, почему отказалась, почему это важно.
Но они не поняли. И вряд ли поймут.
Восемь вечера. По телевизору начался концерт. Зинаида Петровна устроилась на диване, накрылась пледом. Барсик свернулся калачиком рядом.
— Вот и славно, — сказала она коту. — Сейчас Пугачёву послушаем.
Барсик мяукнул.
В дверь позвонили.
Зинаида Петровна вздрогнула. Кто это может быть? Соседи? Вряд ли. Они уже третий год не заходили — после того случая с затоплением отношения охладились.
Она подошла к двери.
— Кто там?
— Мам, это мы.
Голос Виктора.
Зинаида Петровна замерла. Потом медленно открыла дверь.
На пороге стояла вся её родня. Виктор с Аллой и детьми. Людмила с мужем и дочкой. Тамара со своим Геннадием-или-Анатолием и внуками. Валентина с семейством. Даже двоюродная племянница из Саратова.
И у всех в руках — кастрюли, контейнеры, пакеты.
— Это что такое? — Зинаида Петровна не могла поверить своим глазам.
— Мы приготовили, — сказал Виктор. — Сами.
— Как — сами?
— Собрались вчера вечером у Люды и начали готовить. Всю ночь провозились, если честно. Катька командовала, она рецепты из интернета нашла.
Зинаида Петровна увидела внучку в глубине толпы. Та помахала рукой.
— Оливье тут, — Людмила подняла огромную кастрюлю. — Не такой, как у тебя, но вроде съедобный.
— Я холодец варила, — гордо заявила Тамара. — Первый раз в жизни. Застыл, между прочим.
— Я рыбу запекала, — подала голос Алла. — Виктор помогал чистить.
Зинаида Петровна стояла в дверях и не могла сказать ни слова. Горло перехватило.
— Мам, ты нас пустишь? — спросил Виктор. — А то тяжело держать.
Она отступила. Родня хлынула в квартиру, как река через прорванную плотину. В прихожей сразу стало тесно, громко и суетливо. Дети галдели, взрослые снимали куртки, кто-то уже командовал: «Это на кухню, это в комнату, осторожно, не урони».
— Посуду где ставить? — спросила Людмила.
— Да куда хотите, — Зинаида Петровна развела руками. — Я не знаю.
Катя протиснулась сквозь толпу и обняла бабушку.
— С наступающим, баб Зин.
— Это ты всё устроила?
— Не я одна. Папа позвонил вчера утром и сказал: а давайте сами приготовим. Я чуть со стула не упала.
— И все согласились?
— Не сразу. Сначала поругались. Потом тётя Люда расплакалась, сказала, что мы все неблагодарные. Потом тётя Тома предложила просто заказать еду. Но папа упёрся — говорит, раз мама всю жизнь для нас готовила, можем один раз для неё постараться.
Зинаида Петровна почувствовала, как защипало в глазах.
— Ты чего? — Катя насторожилась. — Ты же не плачешь?
— Нет. Просто... в глаз что-то попало.
— Ага, конечно. Идём, там уже стол накрывают.
К одиннадцати вечера квартира Зинаиды Петровны выглядела как после землетрясения. Везде люди, везде еда, везде шум. Дети бегали по комнатам, несмотря на окрики родителей. Геннадий-или-Анатолий рассказывал кому-то про недвижимость. Валентина спорила с Аллой о чём-то своём.
Зинаида Петровна сидела во главе стола и смотрела на всё это безобразие.
Оливье был пересолен. Холодец не застыл до конца — превратился в какую-то желеобразную массу. Рыба подгорела с одного края. Картошка-пюре получилась комками.
Но это было неважно.
— Мам, как тебе? — Виктор сел рядом.
— Ужасно, — честно сказала Зинаида Петровна.
— В смысле?
— Оливье пересолен, холодец не застыл, рыба горелая.
Виктор поник.
— Но мне нравится, — добавила она.
— Правда?
— Правда.
Людмила подошла с другой стороны.
— Мам, извини нас. За все годы. Мы правда не понимали.
— Теперь понимаете?
— Теперь да. Мы вчера с Томкой шесть часов на кухне простояли. Я думала, упаду. А ты так каждый год.
— И не только каждый год. Ещё дни рождения, юбилеи, Восьмое марта.
— Мам, прости.
Зинаида Петровна посмотрела на дочь. На её виноватое лицо, на уставшие глаза, на руки — непривычно красные от работы.
— Ладно, — сказала она. — Прощаю.
По телевизору начали показывать кремлёвские куранты. Все притихли, разлили шампанское по бокалам, приготовились считать удары.
— Десять, девять, восемь, — загалдели дети.
Зинаида Петровна взяла свой бокал. В нём был компот — она не любила ничего крепче в праздники.
— С Новым годом, баб Зин, — шепнула Катя.
— С Новым годом, солнышко.
Куранты пробили двенадцать. Все закричали, зазвенели бокалы, кто-то запустил хлопушку, и конфетти посыпались на стол, на еду, на головы.
Барсик от шума спрятался под диван.
В три часа ночи последние гости начали собираться домой. Дети уже спали вповалку на диване, взрослые зевали.
— Мам, мы посуду помоем, — сказала Людмила.
— Нет, оставь.
— Как оставь? Тут гора.
— Завтра приедете и помоете.
Людмила открыла рот, чтобы возразить, но встретила взгляд матери и промолчала.
— Хорошо. Завтра приедем.
Виктор поцеловал мать в щёку.
— Спасибо, мам. За урок.
— Какой урок?
— Ну, что надо ценить.
Зинаида Петровна покачала головой.
— Витя, это не урок. Это нормальная жизнь. Когда не один человек для всех, а все для всех.
— Понял.
— Понял он. Посмотрим, надолго ли хватит понимания.
Виктор улыбнулся.
— На этот раз хватит.
— Ладно, поверю на слово.
Когда все ушли, Зинаида Петровна осталась одна. В квартире было тихо, пахло едой и хлопушками. На столе высилась гора грязной посуды. На полу валялось конфетти.
Барсик вылез из-под дивана, подошёл к хозяйке и потёрся об ноги.
— Ну что, — сказала ему Зинаида Петровна. — Неплохо получилось?
Кот мяукнул.
— Вот и я так думаю.
Она медленно дошла до дивана и села. Ноги гудели, спина ныла. Но на душе было легко. Не радостно, не восторженно — просто легко.
Они приехали. Они приготовили. Сами.
Конечно, это может быть разовая акция. Конечно, в следующем году всё может вернуться на круги своя. Конечно, пересоленный оливье и горелая рыба — не предел мечтаний.
Но сегодня — сегодня было хорошо.
Зинаида Петровна откинулась на подушку и прикрыла глаза. По телевизору играла музыка, за стеной у соседей кто-то громко смеялся.
Барсик запрыгнул на колени и свернулся клубком.
Первое января наступило незаметно.