Он долго считал себя зрелым. Не потому что был безошибочен — наоборот, потому что умел признавать ошибки. Он говорил правду, когда было трудно, не уходил от разговоров, не прятался за удобными паузами. Ему казалось, что в этом и есть взрослая честность. Но он не замечал, что почти всегда говорил *сверху*.
Он знал, как она боится быть недостаточной. Знал, как легко ранит её чужая уверенность. И всё равно, всегда, когда между ними возникало напряжение, он выбирал ясность вместо близости. Его слова были точными, спокойными, выверенными. В них не было злобы — только уверенность, что он видит картину целиком.
Она слушала. Всегда. И именно это стало самым тревожным. Она перестала спорить, перестала объяснять, перестала защищать себя. В какой-то момент он понял, что разговаривает уже не с ней, а с её согласием.