Часть 1. Зеркало души в багете
В галерее современного искусства «Эфир» стояла звенящая тишина, свойственная лишь местам, где время замирает, пойманное в мазки масляной краски. Татьяна стояла перед полотном молодого абстракциониста, вглядываясь в хаос красных и черных линий. Она искала в них смысл, но находила лишь тревогу, ту самую, что в последние недели поселилась в её собственной груди.
Высокие каблуки гулко процокали по паркету — звук был слишком резким для этого храма муз. Дверь распахнулась, впуская уличный шум и Филиппа. Муж выглядел так, словно его только что прожевала и выплюнула гигантская мясорубка столичной жизни. Дизайнерский шарф сбился, под глазами залегли темные тени, а привычный лоск успешного продюсера стёрся, обнажив суетливую нервозность.
— Таня, нам надо поговорить. Срочно, — он даже не поздоровался, сразу переходя на бег, хотя стоял на месте.
Татьяна медленно повернулась, поправляя идеально уложенный локон. Её взгляд, привыкший оценивать шедевры, теперь сканировал мужа. Она видела фальшь.
— Здравствуй, Филипп. Я работаю. Разве это не может подождать до ужина?
— Нет! К чёрту ужин! — он махнул рукой, едва не задев статуэтку из бронзы. — Проект рухнул. Всё, финита. Мы горим, Тань. Я горю.
Татьяна не дрогнула. Она лишь слегка приподняла бровь, копируя выражение лица портрета эпохи Возрождения, висевшего за её спиной.
— Ты говорил, что у тебя надёжные инвесторы. Что это «золотая жила». Ты лгал?
Филипп нервно хохотнул, проводя ладонью по лицу:
— Инвесторы... Да какие к дьяволу инвесторы? Я брал кредиты. Много. Я был уверен, что мы выстрелим, что перекроем всё с лихвой. Но прокатчики кинули, реклама не сработала... Мне нужно возвращать деньги, Таня. Сейчас. Счёт идёт на дни.
Он подошел ближе, нарушая её личное пространство, пахнущий дорогим табаком и липким страхом.
— Сколько? — сухо спросила она.
Филипп назвал сумму. Татьяна почувствовала, как внутри всё холодеет. Это были не просто деньги, это была пропасть.
— И где ты планируешь их взять?
— У нас есть вариант, — он посмотрел на неё тем особенным взглядом, в котором смешивались мольба и требовательность избалованного ребёнка. — Твоя квартира. Та, от дяди с севера.
Татьяна замерла. Квартира дяди Миши была не просто недвижимостью. Это была память, это был её личный страховочный трос, её «остров свободы», о котором она мечтала с детства. Дядя, суровый нефтяник, завещал ей это жильё с наказом: «Никогда не завись от мужиков, Танюша».
— — Я тебя люблю, это да, но моя квартира тебе не светит, — заявила Татьяна мужу, чеканя каждое слово.
Лицо Филиппа исказилось. Маска страдальца слетела, обнажив хищный оскал.
— Ты не понимаешь! Меня уничтожат! Ты что, хочешь, чтобы твоего мужа нашли в канаве? Это всего лишь бетон! Мы заработаем ещё, я обещаю!
— Твои обещания стоят меньше, чем холст для начинающего художника, Филипп. Ты взял кредиты, не сказав мне ни слова. Ты рисковал нашей семьей. А теперь требуешь, чтобы я платила за твою глупость и гордыню своим наследством? Нет.
— Ты эгоистка! — выплюнул он, отшатываясь. — Чёрствая, холодная стерва! Я для нас старался!
— Ты старался для своего тщеславия, — отрезала Татьяна и вернулась к созерцанию картины, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Но внутри у неё уже разгорался тот самый холодный огонь, который сжигает мосты, но освещает путь.
Часть 2. Увядший сад иллюзий
Старая дача в Подмосковье, обшитая потемневшей вагонкой, всегда казалась Татьяне местом, где время остановилось в семидесятых. За круглым столом под абажуром с бахромой сидела Галина Петровна, мать Филиппа. Воздух пах валерианой и старыми книгами.
Филипп привез жену сюда, надеясь на поддержку «тяжелой артиллерии». Он сидел, сгорбившись, и ковырял вилкой домашний пирог, не поднимая глаз.
— Танечка, деточка, — начала свекровь дрожащим голосом, прижимая платок к груди. — Ну как же так? Филипп говорит, ситуация критическая. Семья же должна помогать друг другу. В горе и в радости...
— Галина Петровна, — мягко, но твердо перебила Татьяна. — Филипп вам сказал, о какой сумме идёт речь?
— Он сказал, что нужно закрыть дыры... — свекровь растерянно моргнула. — У меня есть сбережения. Двести тысяч рублей. Я их «на смерть» откладывала, но ради сына... Филипп, возьми их.
Филипп поднял голову и издал звук, похожий на лающий кашель. Это был смех, полный презрения.
— Мама, ты с ума сошла? Двести тысяч? — он скривился, словно съел лимон. — Мне нужны десятки миллионов! Твои копейки даже на проценты не хватит. Убери и не позорься.
Галина Петровна отшатнулась, словно получила пощечину. Её рука с зажатым платочком замерла в воздухе. Татьяна увидела, как в глазах пожилой женщины мелькнула боль, но тут же сменилась привычным всепрощением.
— Сынок, ну зачем ты так... Я же от чистого сердца.
Филипп резко повернулся к жене:
— Вот видишь? Мать готова отдать последнее! А ты? Сидишь на своей недвижимости как собака на сене!
Татьяна медленно поставила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал как гонг.
— Филипп, а почему бы нам не продать мамину квартиру? — ледяным тоном предложила она. — Это трёшка в центре, сталинка. Денег хватит, чтобы покрыть треть долга. Галина Петровна переедет на дачу, воздух свежий, природа...
В комнате повисла тишина. Свекровь побледнела, губы её задрожали.
— Как... как продать? Это же родовое гнездо... Там же папа ваш покойный... Таня, как у тебя язык повернулся?
— А как у Филиппа язык поворачивается требовать моё наследство? — Татьяна встала. — Вы обижаетесь на моё предложение, Галина Петровна, но считаете нормальным, что ваш сын хочет пустить по ветру то, что оставил мне мой дядя. Двойные стандарты, не находите?
— Ты не сравнивай! — взвизгнул Филипп, вскакивая. — Мать — это святое! А твой дядя — просто старый вахтовик!
— Этот «вахтовик» заработал всё своим трудом, а не проиграл в погоне за славой, — Татьяна смотрела на мужа с нарастающим отвращением. — Обратись в банк. Делай реструктуризацию. Объявляй банкротство. Но мою квартиру ты не получишь.
— Тебя никто не понимает! — заорал он, пиная стул. — Я один против всего мира! Я хотел как лучше!
— Ты лгал, — бросила Татьяна, выходя из-за стола. — И продолжаешь лгать. Ты не инвесторов искал, ты искал лёгкой жизни.
Она вышла на веранду, оставляя за спиной всхлипывающую свекровь и беснующегося мужа. Вечерний воздух был прохладен, но он не мог остудить тот гнев, что закипал в её венах. Это был не истеричный гнев жертвы, а холодная ярость палача, который точит топор.
Часть 3. Ужин с привкусом крови
Ресторан был выбран Филиппом не случайно — дорогой, пафосный, место, где, как он считал, «делаются дела». Он надеялся, что публичность заставит Татьяну быть сговорчивее. За столом, кроме них и притихшей Галины Петровны, сидела Ольга — сестра Филиппа, золовка Татьяны.
Отношения с Ольгой у Татьяны всегда были прохладными. Ольга, женщина прямая и грубоватая, считала Татьяну «музейной молью», а та, в свою очередь, находила золовку слишком приземлённой. Но сегодня Ольга слушала сбивчивый рассказ брата с нечитаемым выражением лица.
Филипп, уже изрядно выпивший, размахивал руками:
— ...и вот, Оль, представляешь, она упёрлась рогом! Я горю, семья рушится, а она жалеет эти квадратные метры! Скажи ей! Ты же умная баба, объясни ей, что муж важнее кирпичей!
Ольга медленно отрезала кусок стейка, прожевала, вытерла губы салфеткой и посмотрела на брата тяжелым взглядом.
— Фил, — произнесла она хрипловатым басом. — Ты идиот.
Филипп поперхнулся вином.
— Что?
— Я говорю, ты мудак и идиот, — повторила Ольга, спокойно глядя ему в глаза. — Ты просрал бабки, которые тебе никто не давал, на проект, который был дерьмом с самого начала. Я читала твой сценарий, это бред сивой кобылы. А теперь ты хочешь, чтобы Танька отдала тебе свою квартиру, чтобы ты закрыл свою жопу?
— Оля! — ахнула Галина Петровна.
— Не «Оля», мама! — рявкнула дочь. — Ты ему всю жизнь сопли вытирала, вот и выросло чмо. Тань, не давай ему ни копейки. Он их тоже просрет, а тебя оставит на улице.
Лицо Филиппа налилось кровью. Вены на шее вздулись. Он не ожидал удара с этого фланга. Его мир, где он был центром вселенной, рушился на глазах.
— Заткнись! — зашипел он. — Ты просто завидуешь! Ты всегда мне завидовала! Неудачница!
— Это я неудачница? — усмехнулась Ольга. — У меня свой бизнес, дом и совесть чиста. А ты — паразит.
Филипп не выдержал. Ярость затмила разум. Он вскочил и, перегнувшись через стол, с размаху ударил сестру кулаком в лицо.
Звук удара был тошнотворным: хруст, глухой шлепок. Ольга откинулась на спинку стула, под глазом мгновенно начал наливаться фингал, а из разбитой губы на белую скатерть закапала кровь.
В ресторане воцарилась гробовая тишина. Люди за соседними столиками замерли.
Филипп стоял, тяжело дыша, глядя на дело рук своих. И тут случилось то, чего он ожидал меньше всего. Галина Петровна, тихая, покорная Галина Петровна, поднялась. Её лицо было белым как мел. Она подошла к сыну и со всего размаху влепила ему звонкую пощечину.
— Мерзавец! — выдохнула она. — Руку на сестру?!
Филипп схватился за щеку, оглядываясь по сторонам. Он чувствовал на себе взгляды десятков людей — презрительные, осуждающие. Его публично унизили.
Он повернулся к Татьяне, его глаза горели безумием.
— Это ты... Это всё ты виновата! — зашипел он, брызгая слюной. — Если бы ты продала квартиру, ничего бы этого не было! Мы бы сидели дома и праздновали! Ты довела меня! Ты столкнула нас лбами!
Татьяна медленно встала. Она взяла бокал с водой и выплеснула его в лицо мужу.
— Если бы ты не был жадным, глупым ничтожеством, Филипп, не было бы ни долгов, ни этого позора. Ты сам вырыл эту яму.
Она подала салфетку Ольге.
— Поедем в травмпункт, Оля. А ты, — она бросила ледяной взгляд на мужа, — не смей приходить домой.
Часть 4. Битва в декорациях счастья
Филипп нарушил запрет. Он явился домой за полночь, пьяный от алкоголя и отчаяния. Дверь распахнулась от удара ноги. Татьяна сидела в гостиной, ожидая его. На столе перед ней не было ничего, кроме телефона.
Он ворвался в комнату как ураган, сметая с полок книги, вазы, сувениры из совместных поездок. Стекло билось со звоном, вторящим хаосу в его голове.
— Деньги! Где деньги?! — членораздельная речь давалась ему с трудом. — У тебя есть заначка, я знаю! Отдай! Или документы на квартиру! Где они?!
Он подскочил к секретеру, начал яростно вышвыривать ящики. Бумаги разлетелись по полу белыми птицами. Паспорта, страховки, гарантийные талоны — всё летело в кучу.
— Филипп, остановись и уходи, — голос Татьяны был спокойным, но в нём звенела сталь.
— Заткнись! Я муж! Я глава семьи! Ты обязана мне подчиняться! — он повернулся к ней, его лицо было искажено гримасой злобы. — Ты думаешь, ты самая умная? Ты никто без меня! Искусствовед... Тьфу!
Он бросился к кухонным шкафчикам, где, как он помнил, Татьяна иногда хранила наличные. Банки с крупами полетели на пол, рассыпаясь шуршащим дождём.
— Это уже грабёж, Филипп, — сказала она, поднимаясь с кресла.
— Это моё! Всё здесь моё! — заорал он и, схватив её за плечи, начал трясти. — Отдай деньги, сука!
В этот момент в Татьяне что-то оборвалось. Страх исчез, уступив место холодной, расчётливой ярости. Она вспомнила уроки самообороны, на которые ходила пару лет назад «для тонуса», и всю ту боль унижения, что он причинил ей и его семье.
Когда он замахнулся для пощечины, она среагировала мгновенно. Блок, резкий уход в сторону. Филипп провалился в пустоту, потеряв равновесие. Татьяна не стала ждать.
Удар коленом в пах был точным и беспощадным.
Филипп издал звук, который не имеет отношения к человеческой речи. Он заквакал как жаба, выпучив глаза, и, хватая ртом воздух, согнулся пополам.
Но Татьяна не остановилась. Гнев требовал выхода. Когда он попытался схватить её за ногу, она с силой наступила ему на пальцы дорогим, жестким каблуком. Раздался отчетливый хруст. Филипп взвыл.
— Это тебе за Ольгу, — прошипела она.
Он попытался подняться, слепо размахивая руками, и зацепил тяжелую дубовую вешалку. Она рухнула прямо на него, рассекая бровь до кости. Кровь залила ему глаз. Он выглядел жалко: разорванная рубашка, из носа течет, лицо перекошено от боли, рука неестественно вывернута.
Татьяна схватила его за шиворот и с неженской силой потащила к двери. Он упирался, скулил, но боль в паху и сломанных пальцах лишила его воли.
— Вон! — она распахнула входную дверь.
Филипп попытался ухватиться за косяк, но получил резкий удар дверью по плечу, повлекший вывих. С последним толчком он вылетел на лестничную площадку, в одних носках, скользя по кафелю.
— Твои вещи я пришлю курьером. На помойку, — сказала Татьяна и захлопнула дверь. Замок щелкнул, как выстрел.
Часть 5. Пепелище у порога матери
На пороге квартиры Галины Петровны стояло существо, лишь отдаленно напоминающее её сына. Рассеченная бровь заплыла отеком, под глазом расцветал фингал, губа была разбита в кровь, рука висела плетью, а пальцы на другой руке посинели и распухли. Он был грязен, в рваной одежде и дрожал, то ли от холода, то ли от шока.
Свекровь ахнула, прикрыв рот рукой. Несмотря на обиду за дочь, материнское сердце сжалось. Она впустила его, помогла сесть на банкетку в прихожей.
Филипп сидел, сгорбившись, и тихо подвывал. Он был уничтожен. Физически, морально, финансово.
— Она... она зверь, мама, — шептал он разбитыми губами. — Чудовище... Она меня убивала...
Галина Петровна смотрела на ссадины сына. С одной стороны, ей было его жалко. Но где-то в глубине души, там, где жила женская солидарность и чувство справедливости, она испытывала странное чувство... восхищения. Татьяна, эта интеллигентная, вежливая девочка, смогла дать такой отпор, на который сама Галина никогда не решалась в своей жизни.
— Я вызову скорую, — сухо сказала мать. — Но денег у меня нет, Филипп. И у Ольги ты их больше не попросишь.
Филипп откинул голову назад, прижимая лёд к паху.
— Ничего... Я отсужу у неё половину всего... Квартира нажита в браке... Я ей устрою...
В этот момент его телефон, чудом уцелевший в кармане брюк, звякнул. Пришло сообщение от Татьяны. Одно длинное вложение и короткий текст: «Шах и мат».
Филипп дрожащими пальцами открыл файл. Через мутную пелену боли он начал читать, и его глаза, единственный неповрежденный орган, расширились от ужаса.
Это были документы.
Во-первых, скан договора купли-продажи квартиры дяди. Дата стояла... трёхлетней давности.
«Квартира была продана три года назад, Филипп. Деньги я вложила в акции зарубежных фармкомпаний через трастовый фонд, зарегистрированный не на мое имя. Ты не имеешь к ним доступа. Мы жили на мою зарплату и твои "понты"», — гласил комментарий.
Но это было не самое страшное.
Вторым документом шло уведомление о переуступке прав требования долга.
«Твои кредиторы, эти сомнительные конторы, с радостью продали мне твой долг за 30% от номинала, когда поняли, что взять с тебя нечего. Я выкупила твои векселя, Филипп. Используя деньги от "продажи дядиной квартиры", те самые, которые выросли в цене за три года».
Филипп похолодел. Животный ужас сковал его внутренности сильнее, чем боль от удара в пах.
«Теперь ты должен не банку. Ты должен мне. И я не буду ждать. Я подаю на принудительное взыскание. Всё имущество, которое у тебя есть (или будет), пойдет в счет погашения долга. Твоя машина, твоя техника, твои будущие гонорары. Ты будешь работать на меня до конца жизни. И да, я уже сменила замки и подала на развод. В брачном договоре, который ты подписал пять лет назад не глядя, потому что "доверял мне", есть пункт о раздельной ответственности по долгам. Твои долги — только твои. А твои активы теперь — мои».
Филипп выронил телефон. Он заквакал снова, как та самая жаба, но теперь от осознания полной безысходности. Татьяна не просто не продала квартиру. Она использовала свой ресурс, чтобы купить его самого, как вещь, как бракованный товар.
Он хотел разбогатеть за её счет. Но в итоге — она стала его полноправным владельцем.
Он посмотрел на мать.
— Мама... я раб, — прошептал он.
Галина Петровна подняла телефон, прочитала сообщение, поправила очки и посмотрела на сына долгим, пронзительным взглядом.
— Знаешь, Филипп, — сказала она неожиданно твердым голосом, — может быть, это сделает из тебя человека.
И вышла на кухню, оставив его одного в коридоре, избитого, униженного и принадлежащего женщине, которую он так самонадеянно считал своей глупой жертвой.
Автор: Анна Сойка ©