— Кать, родненькая, выручай… — голос в трубке вибрировал натянутой струной. — У Паши сердце прихватило! Врачи сказали: шунтирование и как можно быстрее. Если сейчас не сделаем — всё, конец! Мы же тебе не чужие!
«Мы же тебе не чужие» — этой фразой тётя Лида могла подпереть любую сумму.
Катя отодвинулась от ноутбука, подошла к окну. Под ним шла обычная московская зима: серая каша, люди в пуховиках, курьеры с коробками. У всех свои дела. У неё — тоже, но чужие постоянно залезали в её список «срочных».
— Лид, — она постаралась говорить спокойно. — В позапрошлом месяце была почка. До этого — «дорогие уколы» от давления. А еще до этого, ты снимала комнату, и я платила аренду... Я за полгода тебе больше двухсот тысяч отправила. Шунтирование — это ещё сколько?
— Триста восемьдесят, — сразу выдала тётя. — Они ж там всё по‑новому делают, по импортным технологиям. Ты что, на сердце экономить будешь?
Он у меня всю жизнь как вол — на заводе, по сменам бегал. А теперь расплата. Мне где такие деньги взять? Мы ж с тобой не о шубе говорим!
Катя смотрела на своё отражение в стекле: женщина за тридцать пять, тёмные круги под глазами, между бровей — чёткая складка.
— А направление, выписку… что‑нибудь можешь скинуть? — осторожно спросила она. — Чтобы я хотя бы понимала, о чём речь.
— Да ты мне не веришь?! — Лида тут же взвизгнула. — Я тебе кто? Я тебя из гипса вытаскивала! Помнишь, как ты тогда под машину попала? Все от тебя отказались, только я тебя к себе забрала. Я тогда с работы ушла, ночами у кровати сидела! Мне напомнить, как я тебе подгузники после операции меняла?
И не разу тебе не сказала: «Катя, верни деньги за мою возню»?
Катя закрыла глаза. Это был их вечный сценарий.
* * * * *
Да, в девятнадцать она жила у Лиды три месяца. Да, тётка тогда действительно встала на уши. Только с тех пор ощущение долга размазали по всей её взрослой жизни.
— Я верю, — тихо сказала Катя. — Но я не могу бесконечно работать на вас.
— Хочешь сказать, мы у тебя на шее сидим, ага. Тоже мне, миллионерша! - в голосе тёти появилась сталь. - Я у станка тридцать лет отпахала, по талонам жила, в очереди за колбасой по десять часов стояла. А сейчас, видите ли, всё цифрами на банковских картах меряются! Человек умирает, а она «выписку подавай»!
Вечером Игорь нашёл её на кухне. Катя сидела с телефоном в руке, как с гранатой, и тупо смотрела в банковское приложение.
— Сколько на этот раз? — он даже не заглядывал в экран. — Триста? Четыреста?
— Триста восемьдесят. Шунтирование, — автоматически ответила она. — Если не сделаем, «он умрёт».
— Он у тебя уже третий год «умирает», — Игорь налил себе чай и сел напротив. — То сахар, то почки, то давление, то теперь сердце.
Катя, это не медицина, это уже прикол какой-то.
Она ёрзнула на стуле.
— Это тётя. Она меня фактически растила.
— Фактически растила — это три месяца с гипсом и двадцать лет рассказов о том, как она тебя с того света вытащила, — он говорил жёстко, но без крика. —
Посмотри на цифры. Ты бы на эти деньги уже могла бы город какой-нибудь маленький построить.
Катя вздохнула.
— Я не могу сказать «нет», — честно призналась она. — Это то же самое, что и мать в дом престарелых сдать.
— Тогда хотя бы скажи: «Покажи бумагу», — спокойно ответил Игорь. —
Если там реально капец с сердцем — будем думать. Если нет — ты просто поживёшь на пять лет позже, без их долгов.
Этой ночью Катя почти не спала. В голове она считала не баранов, а суммы: пять тысяч, пятнадцать, сорок, сто…
Наутро она купила билет на электричку в родной город.
* * * * *
Она специально не предупредила. Знала: позвони — и Лида сразу нацепит старый халат, нарисует под глазами мешки, а дядя Паша ляжет на диван с грелкой на груди.
Подъезд встретил её знакомым запахом варёной картошки и кошачьей мочи. Квартира — теми же коврами, тем же сервантом с хрусталём, что и в девяностые.
Но кое‑что изменилось.
— Катюшка! — Лида всплеснула руками, стоило Кате переступить порог. — Ой, родненькая, как я рада! Заходи‑заходи, сейчас картошечки подогреем…
Из комнаты вышел Паша. Сам, без палки, без чьей‑либо помощи.
— О, звезда столичная пожаловала, — усмехнулся он. — Неужто сама, не по телефону?
Он широко улыбнулся. Катя машинально отметила: блестящий, ровный ряд керамики во рту. Сверкал, как унитаз в рекламе Доместоса.
Ещё пару лет назад у него во рту торчали чёрные обломки и зияли дыры.
«Сердечник с новыми зубами...», — кисло подумала она.
Глаза зацепились за окно: на нём красовались тяжёлые бархатные шторы с подхватами. Подоконник — новый пластиковый.
— Шторы красивые, — вслух сказала Катя. — И окна новые?
— Глупости, — отмахнулась Лида. — По распродаже взяли, там копейки. Нам что, нельзя по‑человечески жить? Мы что, хуже людей?
Катя сняла пальто, прошла на кухню и, не присаживаясь, поставила сумку на табурет.
— Лид, — она говорила ровно. — Я ненадолго. Покажи, пожалуйста, бумаги по Пашиному сердцу.
Выписку, направление, хоть какую‑то справку. Шунтирование — это все таки не насморк.
У тёти на лице что‑то дёрнулось. На секунду.
— Всё в больнице, — резко сказала она. — Сейчас всё электронное, в компьютере. Там в этих ваших Москвах совсем рехнулись с бумажками.
А что такое? Старой тёте не веришь?
— Верю людям, когда вижу факты, — Катя достала из сумки сложенный конверт и развернула листок. — Это распечатка моих переводов за три года. Тут почти восемьсот тысяч. Без мелочи.
Лида сглотнула. Паша подошёл поближе, уставился в цифры.
— Ох ты ж… — протянул он, потом быстро опомнился: — Ну и что? Да, мы просили, но ты сама переводила. Добровольно. Никто не заставлял.
— Потому что думала, что вы лекарства покупаете, а не шторы, — жёстко ответила Катя. — И зубы за мои деньги вставляете.
У нас тут на двоих с Игорем один отпуск раз в три года. Мои дети моря только в учебнике видели. А у вас и окна, и шторы, и керамика во рту. И теперь ещё «шунтирование».
— Ты чего, из‑за каких‑то штор нам припоминаешь? — Лида вспыхнула. — Я ж тебе мать заменила! Твоя родная где была, когда ты с гипсом лежала? А я тебе скажу: она с сожителем бухала! А я тебя мылила, кормила, за ручку водила. Я тогда сказала: «Катя, ты мне по гроб теперь жизни должна?» Нет! А сейчас ты мне бумажки суёшь, будто я воровка!
Катя вдохнула глубже.
— Я была ребёнком, ты — взрослой, — тихо сказала она. — Это нормально — ухаживать за племянницей, если родители облажались. А вот паразитировать потом двадцать лет на моём чувстве долга — ненормально.
Паша навис над столом.
— Да кто ты такая, чтобы нам лекции читать?! — прорычал он. — Мы с Лидой, между прочим, всю жизнь вкалывали! Мы с Лидочкой все кризисы пережили! Мы в общаге вшестером на двенадцать метров помещались! А ты, небось, в отдельной комнате росла, а теперь до штор наших докапываешься!
Катя огляделась по комнате. Те же ковры, тот же сервант, хрусталь, который она в детстве протирала по праздникам.
Под телевизором — аккуратно сложенный новый коврик, с биркой ещё не отрезанной.
«Ага, денег у них не было, — мелькнуло. — До тех пор, пока я не начала "помогать"».
* * * * *
— Ма‑ам! — из коридора донёсся женский голос. — Я опоздала! Поторопила бы меня!
В кухню влетела Ира — двоюродная сестра, младше Кати на десять лет младше. В детстве она пряталась за Катину спину, теперь за ней тянулся шлейф дорогого парфюма.
На ней была светлая дублёнка, явно не с рынка, в руке — смартфон последней модели. На ногах — белоснежные кроссовки, которыми по грязи не шлёпают.
— О, Катька! Здорово! — обрадовалась она, будто увидела живой банкомат. — Как раз вовремя! Мам, ну что там с деньгами? Мне платёж по машине завтра, а банк уже задолбал напоминалки слать. Ты говорила, Катя поможет.
Катя медленно повернулась к окну. Во дворе под их окнами поблёскивала красная «Киа», свежая, как с автосалона.
— Это твоя? — уточнила она.
— Ну а чья, — гордо вскинула подбородок Ира. — Не на трамвае же мне ездить.
Я, между прочим, молодая, мне же на работу как‑то надо добираться. А тут кредит душит, мама сказала, ты подмогнёшь. Ты же в Москве, а у вас там зарплаты высокие.
— Ира, — Катя почувствовала, как внутри всё мерзнет. — С чего ты решила, что я обязана платить за твою машину?
— В смысле «обязана»? — искренне удивилась та. - Это тут причем? Ты же у нас - Москва! У тебя муж, дети, квартира… Мама всегда говорила: «Катя нас не бросит, она хорошая. Сама устроится и нам поможет».
— Я?! — Катя впервые за разговор вспомнила вслух о себе настоящей. — У меня двое детей! Я плачу за твою машину и Пашины зубы, пока мои дети сидят летом дома? Потому что их море вложила в ваши бархатные шторы.
— Ой, началось, — Лида всплеснула руками. — Мы у неё шторы украли! Катя, ты чего? Ты забыла, как я с тобой с больницы не вылезала? Как по ночам сидела?
Ты тогда лежала, как тряпка, а я тебя на ноги поднимала! Ты мне по гроб жизни должна, а ты…
— Эта «по гроб» — твоя любимая фраза, — перебила Катя, неожиданно чётко. — Только вот после помощи вашей семейке, могилу мне придется в ипотеку оформлять! Ибо денег у меня нет, всё вам уходит!
Ира заморгала, как будто только сейчас поняла, что что‑то пошло не так.
— Ну, я… я не думала, что прям так, — пробормотала она. — Я думала, ты просто… Ну, поможешь немного. Что ты, за один платёж разоришься?
— За один шунт, за одни окна, за один раз, за один кредит, за одни зубы, за один шкаф, — передразнила Катя. — Эти «один раз» у меня уже по масштабу на квартиру тянут.
Она взяла сумку.
— Всё. Богатая московская родственница закрыла кассу! Кому нужны шторы и машины — идите пахать. Кому надо шунтирование — идите к терапевту, становитесь в очередь. Я своё уже оттарабанила!
— Катя! — Лида вскочила, глаза её блестели не то от злости, не то от обиды. — Если ты сейчас уйдёшь, можешь сюда больше не приходить! Помни: кто тебя на ноги ставил! Я тебе семью заменила! Ты мне не чужая, а ты…
Катя остановилась у двери, сжала ручку так, что побелели пальцы, и обернулась.
— Вот в этом и проблема, — устало сказала она. — Ты решила, что раз я «не чужая» значит «должна до гроба». Давай тогда сделаем честно: считай меня чужой. Чужим я ничего не должна!
Ира вытянула к ней руку:
— Кать, ну ты чего… Ну не кипятись. Мы ж семья, — она попыталась улыбнуться. — Ну неужели тебе жалко помочь? Всё же в твоей жизни хорошо.
— Семья — это когда все друг за друга, — спокойно ответила Катя. — А не когда один за всех, а все — за новые шторы!
Дверь хлопнула так, что в коридоре дрогнул старый ковёр.
* * * * *
В электричке Катя впервые за долгое время не рылась в телефоне, не проверяла баланс и не прикидывала, «сколько осталось до зарплаты, если ещё немного перевести тёте Лиде».
Смотрела в окно на заснеженные перелески и чувствовала странную пустоту — без привычного чувства вины.
Дома Игорь встретил её в прихожей.
— Ну? — спросил тихо. — Сердце у Паши нашлось?
— Нашлось, — усмехнулась она. — Керамическое. В пасти. И шторы к нему в комплекте прилагались. Бумаг, естественно, никаких не показали.
Он лишь кивнул. Не сказал ни «я же говорил», ни «надо было раньше».
— Пошли к детям, — предложил он. — Они уже третий день обсуждают, куда поедем летом.
Поздно вечером, когда дом стал тихим, как зимняя ночь, телефон завибрировал. На экране — «Лида».
Катя некоторое время смотрела на имя, потом всё‑таки взяла трубку.
— Ага, значит, жива‑здорова, — без приветствия сказала тётя. Голос её был уже без слёз — холодный, жёсткий. — Ну что, довольна собой? Опозорила меня перед мужем и ребёнком? Не стыдно тебе, Катя?
— Стыдно, — спокойно ответила она. — За то, что я раньше этого не сделала.
За то, что мои дети летом сидели в душной квартире, очень стыдно.
— Ах ты ж… — Лида захлебнулась воздухом. — Да я тебя… Да ты безродная! Тебе, небось, наплевать, что мы тут умираем! Запомни, Катя: Бог не фраер, всё видит. Вот вырастут у тебя дети, с тобой так же поступят!
Катя помолчала.
— Я как раз для этого и остановилась, — тихо сказала она. — Чтобы мои дети видели, что мать умеет сказать «нет», когда из неё делают кошелёк.
— Умная больно стала! — Лида почти кричала. — В Москве пожила — мозги набекрень! Запомни: кроме нас у тебя никого нет! А мы тебе этого не простим!
Катя вдруг поймала себя на том, что улыбается в темноту.
— Ну слава богу, разобрались! — спокойно сказала она. — У меня есть муж и дети. И этого количества родни мне достаточно.
Благодарю за каждый лайк и подписку на канал!
Приятного прочтения...