Доброй ночи!
Москва, 1972 год. История началась в месте, где обычно рождается жизнь и закончилась там же смертью.
Утренний обход в одном из столичных роддомов шёл по привычному сценарию. Медсестра двигалась по коридору, отмечая палаты, проверяя двери, когда заметила женщину в белом халате, сидевшую на кушетке у стены.
Та странно склонила голову набок, будто задремала. На коленях — букет алых роз. На шее — стетоскоп. Всё выглядело обыденно. До той секунды, пока медсестра не подошла ближе.
Белый халат был в тёмных пятнах. В боку женщины торчала рукоять ножа.
Через считанные минуты роддом наполнился людьми в серых плащах. Эксперты, оперативники, протоколы, холодные взгляды.
Погибшую опознали быстро: Мария Любашина, 47 лет, акушер с безупречной репутацией и двадцатилетним стажем. Женщина, которой доверяли самое ценное — рождение детей. Сотни семей знали её по имени. И вот теперь кто-то убил её прямо на рабочем месте, аккуратно вложив в руку букет роз, словно в насмешку.
Первая версия лежала на поверхности: месть. Врачебная ошибка, трагические роды, потерянный ребёнок. Но цветы смущали. В таких делах не оставляют розы. Это был жест. Сообщение. Почерк.
Начали с близкого круга. Муж — Николай Любашин, анестезиолог, старше жены, детей в браке не было. Коллеги отзывались о Марии исключительно тепло. Ни конфликтов, ни угроз. Слишком чистая биография для столь грязного финала.
Почти сразу следствие наткнулось на странность: в отделе кадров исчезли списки сотрудников. Ещё вчера были, а сегодня уже нет. Главврач роддома, Светлана Курёхина, заметно нервничала, отвечала уклончиво, избегала взглядов. За ней установили наблюдение. И не зря.
Когда оперативник последовал за ней в туалет, его остановил запах гари. Курёхина стояла у раковины и торопливо сжигала документы. Это были те самые списки. На допросе она быстро сломалась: оформляла фиктивные ставки, получала зарплаты за несуществующих сотрудников. Простой, старый, но надёжный способ воровать из бюджета.
Версия выглядела логично: Любашина могла узнать о махинациях. Но проверка алиби разрушила её полностью, потому что в момент убийства Курёхина находилась на медицинском симпозиуме в Ленинграде. Подтверждено документами, билетами, свидетелями. Её дело ушло в отдельное производство. Убийство оставалось без ответа.
Следствие топталось на месте, пока в милицию не пришёл обычный человек — Аркадий Павлов, молодой отец. Несколько дней назад Мария принимала роды у его жены. Павлов рассказал странную деталь.
В день рождения сына он залез на крышу котельной рядом с роддомом, чтобы повесить поздравительный плакат. Ошибся окном, но зато стал свидетелем сцены: в одном из кабинетов ссорились двое в белых халатах — женщина, похожая на Любашину, и мужчина.
Мужчин в роддоме было немного. Всех троих врачей показали Павлову — ни одного он не узнал. И тогда в кабинет зашёл высокий молодой парень в халате. Подсобный рабочий. Павлов побледнел:
— Это он.
Парня звали Никита Авдеев, 18 лет. Он отрицал всё. Но этого хватило для обыска. Его комната в коммуналке оказалась почти пустой. Ни вещей, ни фотографий — кроме одной. На снимке была молодая женщина с младенцем. Женщину оперативники узнали сразу. Это была Мария Любашина.
На допросе Авдеев больше не сопротивлялся.
Он оказался сыном Марии и Николая Любашиных. Родился с тяжёлым пороком сердца. Родители оформили отказ «по медицинским показаниям». Мальчик выжил. Вырос в детском доме. Вылечился. Получил имя Никита Авдеев и комнату от государства — как сирота.
Но годы в интернате превратились в одно длинное ожидание. Он хотел только одного — найти тех, кто его оставил. И нашёл. Узнал имена, адрес, место работы. Устроился в тот самый роддом — сначала подсобным рабочим, потом на кухню. Он видел мать каждый день. Заговорил с ней. Назвался сыном. Она не поверила. Началась ссора — та самая, которую видел Павлов.
После этого сомнений у него не осталось.
В день убийства Никита пришёл с букетом роз, встал в коридоре, изображая счастливого отца. Когда Мария вышла, он протянул цветы и ударил.
— Мама, это тебе за всё.
Он аккуратно усадил её на кушетку и ушёл.
На следствии Никита не каялся. Говорил спокойно. Сказал, что жалеет лишь об одном — не успел добраться до отца. Суд учёл возраст и назначил 15 лет лишения свободы. До конца срока он не дожил. Сердце, с которым когда-то боролись врачи, не выдержало.
Эта история не про оправдание. И не про месть. Она про последствия решений, которые кажутся удобными и «временными». Про детей, которых однажды оставили и которые потом возвращаются. Иногда слишком поздно. Иногда — с цветами. И ножом.
Если вам была интересна эта история, то подписывайтесь на канал!
Читайте также: