Людмила Ивановна смотрела на сына и не узнавала его. Не потому что забыла — потому что не хотела помнить. Три года назад у неё был сын. Теперь перед ней сидел чужой человек с пакетом апельсинов.
Виктор Петрович с Людмилой Ивановной считали себя счастливчиками. Ещё бы! Сын — красавец, невестка — не змея подколодная, а вполне себе современная женщина, внуки... Ну, внуки в телефонах, конечно, но это сейчас у всех так.
Всё перевернулось в то воскресенье, когда Виктор Петрович, сияя как начищенный самовар, выложил на стол идею.
— Значит так, мать. Мы с тобой тут подумали... — он подмигнул жене, которая явно «подумала» только пять минут назад под его напором. — Зачем нам эта двушка? Пять миллионов сейчас за неё дают! Пять! Ты представляешь?
Олег, сын, жевал котлету и смотрел на отца с недоумением.
— Пап, ты чего? Куда вы собрались?
— К тебе! У вас дом за городом, места — хоть конём гуляй. Второй этаж пустует. Мы с матерью продаём квартиру, деньги — в общий котёл. Достроим баню, машину поменяем, ремонт ваш закончим. И мы под присмотром, и вам помощь. Внуков в школу возить буду.
Людмила Ивановна кротко кивнула. Ей, честно говоря, страшно было менять насиженное место, но Витя так горел этой идеей, так расписывал их счастливую старость в кругу семьи, что спорить было бесполезно. Да и Олежка — родная кровь. Не чужие же люди.
— А что, — подала голос невестка Ира, откладывая вилку. — В этом есть смысл. Олег, мы же хотели веранду застеклить.
Олег почесал затылок.
— Ну... Если вы сами хотите. Места и правда много. Только, мам, со своими порядками на кухню не лезь. Ира этого не любит.
— Да бог с тобой, сынок! — всплеснула руками Людмила Ивановна. — Я ж тише воды, ниже травы буду. Мне бы только уголок да телевизор по вечерам.
И закрутилось.
Соседка Клавдия Захаровна смотрела на сборы с нескрываемым скепсисом. Стояла у подъезда, поджав губы, наблюдала, как грузчики выносят старый диван.
— Ой, зря вы это, Люда. К детям ехать — последнее дело. Две хозяйки на одной кухне — это ж война.
— Скажешь тоже, Клава! У нас Ирочка золотая. И Олег зовёт. Мы же не с пустыми руками едем.
— Деньги — они сегодня есть, завтра нет. А квадратные метры — они свои. Смотри, Люда, останешься у разбитого корыта.
— Типун тебе на язык! — обиделась Людмила Ивановна. — Завидуешь просто.
Виктор Петрович всю дорогу до загородного дома напевал. Ему казалось, что жизнь только начинается. Пять миллионов уже лежали на счету у Олега. «Так надёжнее, папа, — объяснил сын. — Проценты капают, да и тратить будем на общее». Бумаг никаких не писали. Зачем? Сын же. Своя кровь.
Первые полгода пролетели как в сказке.
Сделали ремонт на втором этаже. Комната у стариков получилась светлая, просторная. Виктор Петрович ходил гоголем:
— Видала, мать? Евроремонт! А ты боялась.
Потом купили новую машину — Олег сказал, что старая уже «сыплется», а возить родителей по врачам надо на комфортной.
Потом всей семьёй слетали в Турцию. Людмила Ивановна впервые увидела море. Она плакала от счастья, сидя в шезлонге, и шептала мужу:
— Витя, как же хорошо... Прав ты был.
Деньги таяли. Сначала незаметно, потом быстрее. Пять миллионов — сумма вроде большая, но если тратить с размахом: забор поменять, септик новый, мебель обновить, зубы всем вылечить... Через год от «подушки безопасности» осталось тысяч триста.
И вот тут начались будни.
— Людмила Ивановна, вы опять мою сковородку взяли? — голос Иры звучал ровно, но в нём звенела сталь. — Я же просила: тефлон не царапать.
— Ирочка, так я ж деревянной лопаточкой... — лепетала свекровь, пряча глаза.
— Ну видно же царапины! И почему у нас на кухне постоянно пахнет валерьянкой?
Виктор Петрович, который раньше был душой компании, теперь всё чаще раздражал домашних. То телевизор громко включит, то начнёт внука «жизни учить».
— Андрюха, ты чего в экран уставился? Иди лучше гвоздь забей, мужик ты или кто?
— Дед, отстань, — огрызался внук, не отрываясь от игры. — У меня катка.
— Олег! — кричал Виктор Петрович. — Ты слышишь, как он с дедом разговаривает?
Олег морщился, выходя из кабинета:
— Пап, ну не начинай. Он устал после школы. И ты... не шуми так. У меня созвон был, всё слышно.
Напряжение копилось. То полотенце не туда повесили, то в ванную очередь создали, то Виктор Петрович начал кашлять по ночам.
Однажды вечером Людмила Ивановна услышала разговор на кухне. Дверь была приоткрыта.
— Я больше не могу, Олег, — шипела Ира. — Я не нанималась сиделкой работать. Твой отец шаркает ногами так, что у меня мигрень. А мать твоя... Она везде! Я хочу прийти домой и расслабиться, а тут — «Ирочка, как дела?», «Ирочка, чайку?». Душно мне. Понимаешь? Душно!
— Ир, ну потерпи. Куда я их дену?
— Не знаю. Ты мужик, ты решай. Деньги их кончились, если ты забыл. Мы их проели. А теперь что? Я должна их кормить на свою зарплату и ещё терпеть? Или мы что-то решаем, или я уезжаю к маме. С детьми.
Людмила Ивановна тихонько прикрыла дверь и побрела в комнату. Сердце колотилось где-то в горле. Вите говорить не стала. Пожалела.
Развязка наступила через месяц.
Олег зашёл к родителям, стараясь не смотреть в глаза.
— Пап, мам... Тут такое дело. Ира совсем разболелась. Нервы, давление. Врачи говорят — покой нужен. Полный.
— Так мы тише будем, сынок! — встрепенулся Виктор Петрович. — Мы вообще выходить не будем!
— Да не в этом дело... — Олег поморщился. — Просто... обстановка. Тесно нам всем.
— И что ты предлагаешь? — тихо спросила Людмила Ивановна.
— Есть вариант. Санаторий. В сосновом лесу. Там уход, врачи, процедуры. Поживёте полгодика, пока мы тут разберёмся. Может, пристройку отдельную сделаем.
Виктор Петрович побледнел.
— Санаторий? Это дом престарелых, что ли?
— Ну зачем ты так, пап? Пансионат. Частный.
— А деньги наши? Те пять миллионов? На них однушку можно было купить.
Олег покраснел, но тут же набычился:
— Пап, не начинай. Деньги пошли в дело. Вы же здесь жили, ели, в Турцию ездили. Ремонт этот... Вы что, считаться будете? Я же для вас стараюсь!
Виктор Петрович хотел что-то крикнуть, стукнуть кулаком, но вдруг сдулся, как проколотый мячик. Плечи опустились, в глазах погас огонёк.
— Собирай вещи, Люда. Поедем в «санаторий».
«Пансионат» оказался казённым домом с длинными коридорами, крашенными масляной краской, и специфическим запахом хлорки с тушёной капустой. Частным он был только на бумаге.
Олег привёз их, быстро оформил документы, сунул отцу пакет с апельсинами.
— Ну, располагайтесь. Я на неделе заскочу. Тут воздух свежий.
Он убегал. Буквально убегал, спотыкаясь на лестнице, лишь бы не видеть глаз матери.
Людмила Ивановна стояла у окна и смотрела, как отъезжает серебристый кроссовер — тот самый, купленный на их деньги.
— Ничего, Люда, — сказал Виктор Петрович, садясь на скрипучую кровать. — Это временно. Олег хороший, просто Ира эта... Он разберётся.
Он верил. Или заставлял себя верить.
Прошёл год.
Олег приезжал три раза. Каждый раз спешил, говорил по телефону.
— Да-да, пап, помню про пристройку. Пока с деньгами туго. Кризис, сам понимаешь. Ира работу потеряла. Потерпите. Вам тут плохо, что ли? Кормят, убирают.
Виктор Петрович начал сдавать. Перестал выходить на прогулки, всё чаще лежал лицом к стене. Не жаловался — просто молчал.
— Люда, а мы ведь дураки с тобой, — сказал он однажды ночью. — Старые дураки. Продали жизнь свою за апельсины.
— Не говори так, Витя. Всё образуется.
Не образовалось.
На второй год Виктора Петровича не стало. Сердце. Просто остановилось во сне.
Олег приехал на похороны. Организовал всё быстро. Постоял у гроба, пустил слезу.
— Прости, батя, — буркнул он.
Людмила Ивановна стояла рядом, чёрная как тень. Она не плакала. Смотрела на сына и не видела его.
— Мам, ты как? — спросил Олег после поминок. — Может, условия улучшить?
Она молчала.
— Мам, ну скажи что-нибудь! Я же не зверь. Так получилось.
— Вызови такси. Мне пора.
— Куда?
— В палату. Там теперь мой дом.
Прошло три года.
Людмила Ивановна сидит в холле на старом диване. Вокруг такие же старушки смотрят телевизор. Она редко участвует в разговорах.
Сегодня день посещений.
Двери открываются, входит мужчина. Полноватый, с залысинами, в хорошем пальто. В руках — сетка с апельсинами.
Он подходит, садится рядом на корточки.
— Привет, мам.
Людмила Ивановна поворачивает голову. Смотрит долго, внимательно. В её глазах нет ни злости, ни упрёка. Там пустота.
— Мам, это я, Олег. Я апельсины привёз. Твои любимые. Ира привет передаёт, внуки...
Она смотрит сквозь него.
— Женщина, вам кого? — спрашивает она, обращаясь куда-то за его плечо. — Вы ошиблись.
— Мам, не пугай. Это же я! Сын твой!
Олег хватает её за руку. Рука сухая, холодная. Людмила Ивановна мягко высвобождает ладонь.
— Молодой человек, не хулиганьте. Я вас не знаю. Уходите, сейчас сериал начнётся.
Она отворачивается к телевизору.
Олег встаёт. Он растерян. Оглядывается — не видит ли кто?
— Ну ладно, мам. Ты не в духе сегодня. Я потом приеду. Апельсины оставлю.
Он кладёт сетку на тумбочку и быстро уходит. Ему вдруг становится холодно в этом тёплом помещении.
Людмила Ивановна не поворачивает головы. Она знает, что он ушёл. Она знает, что это её сын. Помнит всё: как он маленьким упал с велосипеда, как она дула ему на коленку, как они с Витей клеили обои в его первой комнате.
Но этого человека — чужого, с бегающими глазами и пакетом апельсинов — она знать не хочет. Вычеркнула. Так проще. Так не больно.
— Людочка, кто приходил? — спрашивает соседка по комнате, баба Валя. — Сын?
Людмила Ивановна поправляет шаль.
— Ошиблись, Валя. Ошиблись адресом. У меня нет сына. Умер он. Давно. Ещё когда мы квартиру продали.
Она берёт пульт и делает звук громче. На экране красивая жизнь, где никто никого не предаёт.
А апельсины на тумбочке горят ярким, ненужным оранжевым пятном.
Олег ехал домой и злился.
«Ну что за характер! Приехал, время потратил, а она концерт устроила. Не узнаёт! Деменция, точно деменция».
Он позвонил жене:
— Ир, всё нормально. Да, чудит мать. Старость не радость. Слушай, мы на выходные на шашлыки? Давай. Устал я что-то.
Включил радио погромче, чтобы заглушить неприятное, сосущее чувство под ложечкой. Это была не совесть — совесть он давно заглушил аргументами про «обстоятельства» и «все так живут».
Это был страх.
Страх, что его собственные дети когда-нибудь тоже «ошибутся адресом». И привезут ему апельсины. Временно.
Но думать об этом Олег не стал. Прибавил газу. Впереди была пятница, баня и новая жизнь, в которой больше никто не мешал.
А где-то в казённом доме с запахом хлорки старая женщина смотрела сериал и улыбалась. Потому что там, на экране, дети любили родителей. И никто никого не выбрасывал.