Глава 6. Первая трещина
Июнь навалился жарой.
Москва плавилась — асфальт лип к подошвам, воздух дрожал над крышами машин. В квартире работал кондиционер, но Регина всё равно жаловалась: душно, тяжело, голова раскалывается.
Семён открывал окна по ночам. Сидел на кухне, курил в форточку — единственная привычка из прошлой жизни, которую не смог бросить. Дым уплывал в тёмное небо, растворялся среди городских огней.
Шесть недель. Он жил здесь шесть недель.
За это время научился многому. Знал, что Регина просыпается в семь пятнадцать — ни минутой раньше, ни минутой позже. Знал, что она любит кофе обжигающим, а чай — еле тёплым. Что ненавидит запах жареного лука и обожает корицу. Что по четвергам звонит управляющей Жене и орёт на неё полчаса, а потом весь вечер ходит виноватая.
Знал, что она боится темноты. Боится одиночества. Боится, что зрение не вернётся никогда.
И знал, что каждую ночь — каждую чёртову ночь — ей снятся кошмары.
Сначала он не обращал внимания. Плачет — пусть плачет. Заслужила. Но потом стал просыпаться от её криков, вскакивать, идти к двери. Стоять в коридоре и слушать.
Она звала мать. Иногда — мужа. Иногда — просто кричала, без слов, как раненое животное.
Он ни разу больше не зашёл. После той ночи, когда рассказывал про цапель, — ни разу. Стоял за дверью, слушал, уходил.
Но с каждой ночью уходить становилось труднее.
В ту среду всё изменилось.
Семён проснулся от грохота. Не крик — именно грохот, будто что-то упало. Тяжёлое.
Он вскочил, выбежал в коридор. Дверь её спальни — нараспашку. Внутри — темнота и тихие всхлипы.
— Регина Андреевна?
Нет ответа.
Он шагнул внутрь. Глаза привыкли к темноте — луна светила в окно, заливая комнату серебристым светом.
Регина лежала на полу возле кровати. Ночнушка задралась, волосы разметались. Рядом — опрокинутая тумбочка, разбитый стакан, лужа воды.
— Чёрт. — Он бросился к ней, присел. — Вы упали? Что-то болит?
Она не отвечала. Всхлипывала, вжавшись в пол, обхватив себя руками.
— Регина. — Он тронул её плечо. — Посмотрите на меня. То есть... Слышите меня?
— Не уходи, — прошептала она. — Мама, не уходи. Темно. Страшно.
Сон. Она ещё спала.
Семён осторожно взял её за плечи.
— Регина Андреевна. Проснитесь. Это сон.
Она дёрнулась. Открыла глаза — пустые, невидящие, но теперь ещё и безумные от страха.
— Кто? Кто здесь?!
— Это я. Семён.
— Семён... — Она вцепилась в его руку. Пальцы — ледяные, хватка — отчаянная. — Семён, я упала. Не могу встать. Не могу...
— Тихо. Сейчас помогу.
Он поднял её — легко, она почти ничего не весила. Посадил на кровать. Ночнушка задралась до бедра; он отвёл глаза, поправил ткань.
— Где болит?
— Локоть. — Она потёрла правую руку. — И колено. Кажется, рассадила.
Он включил лампу на уцелевшей тумбочке. Мягкий свет залил комнату.
— Дайте посмотрю.
Локоть — ссадина, неглубокая. Колено — хуже: содрана кожа, сочится кровь.
— Аптечка где?
— В ванной. Шкафчик над раковиной.
Он принёс аптечку. Перекись, вата, пластырь. Присел перед ней на корточки, взял её ногу в руки.
— Будет щипать.
Она вздрогнула, когда перекись коснулась раны. Прикусила губу.
— Терпите. Почти всё.
Он обработал ссадину, наклеил пластырь. Потом — локоть. Руки двигались автоматически, как тогда, в колонии, когда латал ребят после драк.
— Готово.
Регина сидела на краю кровати, бледная, с мокрыми от слёз щеками.
— Спасибо.
— Не за что.
Он встал, хотел уйти.
— Семён.
— Да?
— Не уходите. Пожалуйста.
Он остановился у двери.
— Поздно. Вам надо спать.
— Не могу. — Голос дрогнул. — Как закрою глаза — снова там. В темноте. Падаю и не могу остановиться.
Он стоял, глядя на неё. Маленькая, испуганная. Ночнушка — белая, простая. Тонкие плечи, острые ключицы. Ни грамма от той женщины в дорогом костюме, которая восемь лет назад смотрела сквозь него в зале суда.
— Ладно.
Он вернулся. Сел в кресло у окна — подальше от кровати.
— Спасибо, — прошептала она.
— Ложитесь. Я побуду.
Она легла, натянув одеяло до подбородка. Закрыла глаза.
Семён смотрел на неё. Луна освещала лицо — бледное, измученное. Под глазами — тени, на лбу — морщинка. Сорок два года. Ровесница Кати — если бы та дожила.
Мысль обожгла. Он отвернулся к окну.
Катя. Тридцать лет навсегда. Никогда не постареет, не поседеет, не покроется морщинами. Останется — молодой, смеющейся, беременной на той фотографии.
А эта — живёт. Дышит. Боится темноты и зовёт маму.
Несправедливо.
Всё — несправедливо.
— Семён.
Он вздрогнул.
— Да?
— Расскажите что-нибудь. Как тогда.
Как тогда. Про цапель, про отца, про озеро.
— Что рассказать?
— Что угодно. Вашим голосом легче засыпать.
Он откинулся в кресле. Потолок — белый, с лепниной по краям. Люстра — хрустальная, дорогая. Чужой дом, чужая жизнь.
— В колонии был один мужик. Степаныч. Старый уже, лет шестьдесят. Сидел за убийство — зарезал соседа, который избивал жену. Двадцать лет дали.
Регина слушала. Он видел, как приоткрылись губы, как расслабились плечи.
— Степаныч был странный. Тихий, спокойный. Никогда не ругался, не дрался. Читал книжки — у него целая полка была, из библиотеки натаскал. По вечерам садился на шконку и читал вслух. Кто хотел — слушал.
— Что читал?
— Всё подряд. Толстого, Чехова, Достоевского. Иногда — детские сказки. Колобок там, Курочка Ряба. Взрослые мужики, убийцы, воры — сидели и слушали про Колобка.
Регина улыбнулась. Едва заметно, краем губ.
— Зачем?
— Не знаю. Может, детство вспоминали. Может, просто голос живой хотели услышать. В зоне ведь как — все орут, матерятся, гремят. А тут — человек говорит тихо, спокойно. Как из другого мира.
— И вы слушали?
— Слушал. Каждый вечер. Степаныч меня потом читать научил. Ну, не читать — это я умел. А читать вслух, так, чтобы люди слушали.
— У вас хорошо получается.
— Он говорил то же самое.
Регина повернулась на бок. Лицом к нему.
— Что с ним стало?
— Умер. На пятом году моего срока. Сердце. Лёг спать — не проснулся.
— Жаль.
— Да. — Семён потёр подбородок. — Хороший был мужик. Один из немногих.
Регина закрыла глаза.
— Расскажите ещё.
Он рассказывал. Про зону, про людей, про странные законы, которые там работали. Не страшное — она и так напугана. Смешное, нелепое. Как варили чифирь из чайных пакетиков. Как праздновали Новый год — с ёлкой из швабры и гирляндой из сигаретных пачек. Как один парень приручил мышь и носил её в кармане, пока начальник не увидел.
Регина слушала. Дыхание замедлилось, выровнялось. Уснула.
Семён замолчал. Посидел ещё минут десять, глядя на неё.
Спит. Спокойно, без кошмаров. Губы чуть приоткрыты, одна рука — под щекой.
Он встал. Тихо, чтобы не разбудить. Подошёл к кровати.
Лицо вблизи — совсем другое. Мягче, моложе. Ресницы длинные, чуть загнутые. Родинка у уха — маленькая, тёмная.
Он не замечал раньше.
Рука сама потянулась — поправить одеяло. Пальцы коснулись её плеча. Тёплое, мягкое.
Она вздохнула во сне. Повернула голову.
Семён отдёрнул руку. Отступил.
Что он делает? Что, чёрт возьми, он делает?
Вышел в коридор. Закрыл дверь. Прислонился к стене.
Сердце колотилось — тяжело, рвано.
Это план, напомнил он себе. Она должна доверять. Это часть плана.
Но голос в голове звучал фальшиво.
Он вернулся в свою комнату. Лёг. Уставился в потолок.
Три часа ночи. За окном — город, огни, чужие жизни.
Он коснулся её плеча. Просто так. Не по плану. Потому что хотел.
Семён перевернулся на бок. Зажмурился.
Катя. Надо думать о Кате. О Ване. О том, зачем он здесь.
Но перед глазами — родинка у уха. Маленькая. Тёмная.
И ресницы — длинные, чуть загнутые.
Утром она ничего не сказала.
Вышла к завтраку как обычно — собранная, причёсанная. Только пластырь на колене напоминал о ночи.
— Доброе утро.
— Доброе.
Он поставил перед ней кофе.
— Как спали?
— Хорошо. — Она взяла чашку. — После того как вы... После — хорошо.
— Рад.
— Семён.
— Да?
— Вы не обязаны это делать. Сидеть со мной ночами. Это не входит в ваши обязанности.
Он сел напротив.
— Знаю.
— Тогда почему?
Хороший вопрос. Он и сам хотел бы знать ответ.
— Потому что вы боитесь, — сказал он наконец. — А бояться одной — хуже.
Она опустила чашку.
— Откуда вы знаете?
— Знаю.
— Вы тоже боялись? Там, в... — Она запнулась.
— В тюрьме? — Он усмехнулся. — Первый год — каждый день. Потом привык.
— К страху привыкаешь?
— К чему угодно привыкаешь. Человек — скотина живучая.
Регина кивнула. Отпила кофе.
— Спасибо. За ночь. За... всё.
— Не за что.
Они сидели на кухне, пили кофе. Утреннее солнце било в окна. Обычное утро, обычный день.
Но что-то изменилось.
Семён чувствовал это — в воздухе, в её голосе, в своих собственных мыслях. Что-то сдвинулось, треснуло. Как лёд на реке в марте — ещё держит, но уже слышно, как скрипит.
Первая трещина.
— Сегодня звонила Женя, — сказала Регина. — По поводу салона на Патриарших. Проблемы с арендой.
— Серьёзные?
— Не знаю. Нужно ехать, смотреть документы.
— Вы хотите поехать?
Она подняла голову.
— А можно?
— Почему нет?
— Я... — Она запнулась. — Я не выходила из дома два месяца. Только во двор, с вами. Никуда больше.
— Значит, пора.
— Вы думаете?
— Думаю.
Регина сжала чашку обеими руками.
— Страшно.
— Знаю. Но я буду рядом.
Она подняла голову. Пустые глаза смотрели в его сторону — почти точно.
— Обещаете?
Снова — обещание. Снова — слово, которое он не должен давать.
— Обещаю.
Она улыбнулась. Первый раз за утро — настоящая улыбка, не кривая, не вымученная.
— Тогда поехали.
Салон на Патриарших располагался в старом доме на углу. Семён припарковал машину — старенькую Тойоту, Регина держала её для поездок, — и помог ей выйти.
— Три ступеньки вверх. Дверь справа.
Она шла, держась за его руку. Белая трость в другой руке — Семён купил её на прошлой неделе, но Регина пользовалась редко. Стеснялась.
Внутри пахло краской для волос и чем-то цветочным. Девушка за стойкой — молодая, яркий макияж — вскочила при виде хозяйки.
— Регина Андреевна! Боже, как я рада! Женя говорила, что вы приедете, но я не думала...
— Здравствуй, Лиза. — Регина чуть улыбнулась. — Женя у себя?
— Да, да, в кабинете. Проводить?
— Семён проводит. Спасибо.
Они прошли через зал. Мастера — три девушки, все молодые — замерли у своих кресел. Смотрели. Семён чувствовал их взгляды — любопытные, жалеющие.
Кабинет Жени — маленькая комната в конце коридора. Женя — женщина лет тридцати пяти, полная, энергичная — выскочила навстречу.
— Регина Андреевна! Господи, вы приехали!
— Приехала. Показывай документы.
Следующий час Семён сидел в углу и слушал. Регина разбирала бумаги — точнее, Женя читала, а она слушала и задавала вопросы. Цепкие, точные. Арендодатель хочет поднять плату на двадцать процентов. Договор заканчивается через три месяца. Есть ли альтернативы? Сколько стоит переезд?
Она была другой. Не той испуганной женщиной, которая плакала по ночам. Жёсткая, собранная, деловая. Хозяйка.
Семён смотрел и думал — а ведь она такой была всегда. Просто слепота сбила её с ног. Но внутри — всё тот же стержень. Тот же характер.
Тот же человек, который восемь лет назад спокойно дал показания против него.
— Семён.
Он вздрогнул.
— Да?
— Мы закончили. — Регина повернулась к нему. — Отвезёте меня домой?
— Конечно.
В машине она откинулась на сиденье. Закрыла глаза.
— Устала.
— Верю.
— Но... — Она улыбнулась. — Хорошо. Знаете? Хорошо. Я думала, не смогу. А смогла.
— Смогли.
— Благодаря вам.
Он не ответил. Вёл машину, смотрел на дорогу.
Благодаря ему. Забавно. Он пришёл её уничтожить — а вместо этого помогает вернуться к жизни.
Ирония. Жестокая, тупая ирония.
— Семён.
— Да?
— В воскресенье вы едете к сыну?
— Да.
— Привезите его сюда.
Он чуть не выпустил руль.
— Что?
— Привезите Ваню. — Она повернулась к нему. — Я хочу познакомиться.
— Зачем?
— Не знаю. — Она пожала плечами. — Хочу увидеть... То есть, познакомиться с человеком, который для вас важен. Это странно?
Странно? Это — безумие. Знакомить сына с женщиной, которую он ненавидит. Которую собирался уничтожить.
Которую...
— Я подумаю, — сказал он.
— Хорошо.
Она отвернулась к окну. Прикрыла глаза.
А он вёл машину и думал — что он делает? Что, чёрт возьми, он делает?
План рассыпался. Ненависть — тускнела. Вместо неё — что-то другое. Непонятное, пугающее.
Трещина. Первая — но не последняя.
И он не знал, как её заделать.