Умылась, ощущая на коже прохладу утренней воды и какое-то новое, смутное смущение. Сняла с веревки у печки спортивный костюм, он был теплым, пропахшим кофе и домашним уютом, и пошла переодеваться. В спальне Альберта стоял большой шкаф, в нем зеркало в полный рост. Я остановилась перед ним и не узнала себя. Вернее, узнала слишком хорошо — мягкие, округлые линии тела, талию, которую приходилось теперь отыскивать взглядом.
- Надо худеть! Срочно! — прошипела я себе под нос, подбирая красивую сорочку.
- Любуешься? — в дверях появился Берт с полотенцем на плече. На его лице играла довольная, чуть хитрая улыбка. — Завтрак готов. Я там тортик принес, отрезал нам по кусочку. На пробу.
- Нет! — почти выпалила я, отворачиваясь от зеркала. — Никаких тортиков, конфет, пирожков и даже хлеба! С сегодняшнего дня!
Он положил полотенце на тумбочку и скрестил руки на груди.
- Это еще почему?
- Надо срочно… в форму приходить. Посмотри на меня! - тяжело вздохнула.- Только шею и видно!
- Клавочка! — он подошел вплотную, обнял меня за талию — ту самую, «слабопроглядывающую», и положил подбородок мне на плечо, глядя на наше отражение. Его глаза в зеркале были серьезны. — Даже не вздумай! Ни говорить об этом, ни думать! Ты у меня… — он обнял крепче, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность. — Ты у меня очень красивая. Самая. Похудеешь — разлюблю!
Ну посмотри… — я попыталась вырваться, но его объятие было теплым и ненавязчиво крепким. — Один жир кругом. Вон Лиза, Лили… вот это фигуры, приятно глазу!
- Вот пусть глазам их мужей и будет приятно, — проворчал он, целуя меня в шею ниже уха, отчего по спине пробежали мурашки. — А моим глазам приятно то, что я вижу. Иначе… Про Лили потом расскажу.
- Что? — резко развернулась я в его объятиях, попыталась отстраниться, запуталась в собственных ногах и… мы потеряли равновесие. С глухим, мягким стуком мы завалились на кровать, утонув в высокой, пухлой перине и облаке простыней, одеяла.
Выбрались мы оттуда… нескоро. Торт, оставленный на кухне, нагрелся до комнатной температуры. Кофе в бокалах покрылся холодной, маслянистой пленкой.
Мой профессор, при всей своей внешней интеллигентности и кажущейся тщедушности, оказался мужчиной с точным расчетом и железной волей. И, как выяснилось, ничто человеческое ему было не чуждо. Очень даже не чуждо. Мужик, он и в профессорском звании — мужик. И только болезни или возраст могут стать помехой. Мой же, как оказалось, был вне возраста и здоров… ну, как минимум, как очень деятельный и энергичный бык. Я бы никогда не подумала, что в этом, казалось бы, хрупком теле хранится такой запал нежности, такой шквал эмоций и такая… всепоглощающая, внимательная любовь. Я уже устала удивляться, а он не переставал подкидывать новые поводы.
В свой родной дом я вошла, стараясь не встречаться глазами с детьми. Мне казалось, что все мои ночные и утренние тайны написаны у меня на лбу огромными огненными буквами. Быстренько разделась и ринулась в детскую — к Аленке, своему тихому, безмолвному спасителю и лучшему оправданию любого смущения.
- Мам! — тихо позвала Лиза, заглядывая в комнату. Она вошла, присела на край кровати рядом и обняла меня за плечи. — Я так рада за тебя! За вас! Ну пора… пора и тебе, наконец, большого, настоящего женского счастья испытать ! Ты ж у нас еще молодая! Очень!
- Ой, дочка моя… — прижалась я к ее плечу. — Мне так… куры и те, наверное, во дворе клювами тычут, смеются и кудахчут: «Бабка, а туда же! Любовь!»
- А помнишь, у Пушкина? «Любви все возрасты покорны…»
- Помню-помню… — вздохнула я. — Ему-то легко было говорить! Мужик… он в любом возрасте жених. А вот мы, бабы… после сорока — уже старухи в глазах мира.
- Перестань! — строго сказала Лиза, но в глазах ее искрились смешинки. — Никто смеяться не будет. Разве что завидовать по-черному. Да и когда ты стала на мнение всяких куриц оглядываться? Крестная с крестным — те на седьмом небе от счастья. Москвичи в восторге, как вас по телефону ночью поздравляли! Про нас с Сашей и говорить нечего. А отец… — она улыбнулась. — Он же просто расцвел! Как тот тополь весной, когда почки лопаются.
- Ага! — фыркнула я. — Того и гляди, пух полетит!
Мы рассмеялись вместе, тихо, чтобы не разбудить малышку.
Лиза вдруг серьезно посмотрела на меня.
- Ты не против, если мы его… отцом будем называть? Или папой? Саша своего никогда не знал, а я… — она тяжело вздохнула, и в ее глазах мелькнула тень старой, детской боли. — Мне мой и не нужен.
Сердце мое сжалось.
- Я-то не против. Как Альберт?
- Он только «за». Очень рад. Говорит, самое большое богатство, которое у него теперь есть, — это мы.
- Вы чего тут секретничаете? — в дверь, осторожно постучав, заглянули мужчины. Альберт и Саша стояли рядом, и было видно, что они уже успели о чем-то своём, мужском, договориться.
- Мы? — отозвалась Лиза, легкомысленно махнув рукой. — Так, о своем, о девичьем. Аленкой любуемся. Она сегодня особенно хороша.
- Лиза, корми нашу принцессу, а я пока обед разогрею, — распорядилась я. Сашин взгляд, мягкий, нежный, остановился на жене.
Мы с Бертом вышли из спальни.
К обеду, как по волшебству, подъехали кумовья — Вера и Борис. И с этого момента все разговоры за столом вертелись вокруг одного: нашей свадьбы. Я пыталась отбиваться: «Да ну, что за свадьба в наши-то годы! Распишемся тихо в сельсовете — и все дела.»
Но Берт смотрел на меня так, словно я предлагала ему украсть луну с неба.
- Клавочка! Ну как же без свадьбы? — умолял он, и в его глазах была такая детская, обезоруживающая обида. — Мы ж с тобой… первый раз. По-настоящему. Я хочу все как у людей! Ну пожааалуйста…
В конце концов, сдалась и я. Решили, что распишемся в нашем сельсовете, так все по привычке называли администрацию поселения. А после — скромный семейный ужин. Москвичи приехать не смогли, у Георгия важный процесс, Лилия не может оставить свекровь, да и без мужа ей одной ехать было неудобно. Мы понимали и не обижались, только договорились обязательно встретиться весной, отметить .
Я купила себе простое платье кремового цвета, без всяких рюшей и стразов, но из красивой , тонкогой шерсти . Вера и Лиза устроили мне настоящий салон красоты на дому: сделали укладку, легкий, естественный макияж, накрасили ногти нежным перламутровым лаком. Глядя в зеркало, я сама себя не узнавала: глаза сияли, щеки горели румянцем, без всякой пудры. «Чем вам не невеста?» — подумала я, ловя свое отражение.
Альберт облачился в строгий черный костюм-тройку, белую накрахмаленную рубашку и… бабочку. Не галстук, а именно изящную черную бабочку. Смотрелся он в этом наряде одновременно и солидно, и трогательно, как жених из старинной фотографии.
Расписали нас восьмого января, пока зима еще не отпускала свое белое покрывало, но солнце уже светило ярко и обещающе. Мы спешили. Спешил Берт — вдруг я, как еж, свернусь обратно в клубок своих сомнений. Спешила и я — боялась, что этот хрупкий мыльный пузырь счастья лопнет, если его не закрепить официально.
После росписи накрыли стол в нашем теперь общем доме — у Альберта. Снова зазвучали старые пластинки, снова поплыли по комнате мелодии вальса и танго. Даже «Горько!» нам кричали, и мы, смущенно и счастливо, целовались под аплодисменты нашей маленькой, но самой дорогой компании. Вспоминали, как он появился — с огромными сумками и глазами затравленного волка. Смеялись до слез, до боли в животе.
- Теперь у нас настоящая семья, — сказал Саша, поднимая бокал. — Большая и, главное, дружная.
Альберт взял меня за руку, его пальцы были теплыми и твердыми. -Клавочка, — сказал он тихо, но так, что все услышали. — Я когда впервые узнал название этой деревни — «Счастливая Жизнь» — сразу подумал: хочу туда. Хочу в счастливую жизнь. Вот… не ошибся.
И наша общая счастливая жизнь, действительно, продолжилась. Она текла неспешно, как речка за окном подо льдом, но в ней появились новые, полноводные притоки. Я поменяла фамилию — теперь я была Клавдия Степановна Образцова. Поменяла, по сути, и место жительства, переселившись через забор. Внучка росла у нас на глазах, дочка, Лиза, стала мне еще ближе. А сын… Саша всегда был моей опорой, а теперь стал настоящим мужчиной, главой своей молодой семьи. Он и Альберт теперь были неразлучными сыном и отцом: они «били копытами», ждали первого тепла, чтобы взяться за строительство теплого туалета, запуск насоса и возведение детской площадки. Чертежи, сметы, поездки за материалами — они жили этими планами.
Саша вышел на работу после отпуска, а девочки остались с нами. Каждую пятницу вечером его машина сворачивала к нашему дому, и до воскресенья мы были неразлучным, шумным, счастливым кланом.
Но жизнь, как известно, мастер неожиданных поворотов. Она любит испытывать на прочность даже самое, казалось бы, нерушимое счастье. И вскоре нам предстояло убедиться в этом на собственном опыте. Потому что самые большие сюрпризы судьбы часто приходят не в обличье беды, а в виде тихого, неприметного вопроса, который переворачивает все с ног на голову.