Мы веселились до трех часов ночи, пока свечи на столе все не догорели до самых подсвечников, а за окном чернота начала разбавляться сизой предрассветной мутью. Танцевали тихо, под едва слышное шипение пластинки, чтобы не разбудить спящую в соседней комнате Аленку. Смеялись над глупыми шутками, вспоминали уходящий год — такой непростой и такой щедрый на чудеса. В воздухе витало ощущение не просто праздника, а какого-то тихого, глубокого торжества, общей победы над одиночеством и страхами.
Потом, когда глаза у детей начали слипаться, мы их почти силой отправили спать. Сами же, на каком-то втором, праздничном дыхании, быстро убрали со стола. Действовали слаженно, без слов: я собирала посуду, Альберт собирал мусор и относил в кладовку пустые бутылки. Продукты распределили — скоропортящееся в мой большой холодильник, пироги, окорок и салаты — на холодную веранду. Импозантный торт «Прага», испечённый по настоянию Альберта, по его семейному рецепту, так и остался нетронутым горным хребтом с кремовыми снегами — до десерта просто не дошли, объевшись домашними яствами и хрустящими соленьями.
- Альберт, вынеси собакам, — протянула я ему большую эмалированную миску, доверху наполненную объедками и мягкими куриными и свиными костями. — Утром завтракаем у нас.
Сказала это автоматически, по старой, холостой привычке.
- Хорошо, — кивнул он, принимая миску. — А ты детей предупредила?
- О чем? — не поняла я, вытирая руки о фартук.
- О том, что завтракаем у нас, — повторил он терпеливо, но в его голосе зазвучала едва уловимая, натянутая нота. Он мотнул головой в сторону своего дома, видного в окно темным силуэтом. — Мы ж теперь… они здесь, а мы — там.
Меня будто слегка толкнули в грудь. Я знала, что после предложения сейчас часто съезжаются сразу, не дожидаясь официальной регистрации. Но знание — это одно, а реальный шаг — совсем другое. Столько лет я была одна в этом доме! Каждый скрип половицы, каждый шорох за окном был мне знаком. А теперь… Да и без мужчины столько лет и вдруг...
- Альберт… Бертик… — замялась я, глядя на его лицо, освещенное теперь только тусклым светом ночника. — А может…
- Клавочка! — он резко поставил миску на стол. В его глазах вспыхнула и тут же погасла паника. — Ты… ты передумала? Замуж за меня?
Плечи его вдруг ссутулились, будто под невидимым грузом, а во взгляде, только что таком теплом и веселом, появилась такая щемящая потерянность, что у меня сердце екнуло.
- Нет! — выдохнула я, и сама услышала, как в голосе прорвалась вся моя нерешительность. — Просто… неси собакам, а я… халат возьму. И рубашку. Махнула рукой, больше себе, чем ему, отгоняя последние сомнения.
- Ничего не надо брать! — лицо его снова озарилось надеждой, улыбкой .— Все есть! И тапочки. Я… я купил. Еще в Москве!
Я только вздохнула, беззвучно, глубоко. Надела свое старое, теплое пальто, войлочные сапоги, накинула на голову оренбургский платок — свой же, для уверенности. И… пошла. К жениху. В новую жизнь, которая начиналась через тридцать шагов, в доме с освещенным теперь крыльцом.
Хорошо, что нас в этот предрассветный час никто не видел! Да мы и сами друг друга почти не видели, идя по тропинке, протоптанной в рыхлом снегу. Рука об руку, молча, слушая лишь собственное громкое дыхание да скрип снега под ногами.
В его доме пахло свежей хвоей, кофе и его одеколоном, и чем-то новым, непривычным — его жизнью. Мы раздевались в темноте большой спальни, освещенной лишь мигающими разноцветными огнями на елке в гостиной и холодным, серебристым светом полной луны, струившимся из окна. Стояли спиной друг к другу, как неловкие подростки. В тишине комнаты было слышно только наше неровное дыхание и тиканье старых настенных часов в прихожей.
Альберт не переставал меня удивлять. На широкой кровати, застеленной не старым, как все здесь, а новым, хрустящим бельем с едва уловимым цветочным узором, было аккуратно разложено… приданое. Мягкий, пышный махровый халат цвета спелой вишни. Шелковая, невероятно легкая ночная рубашка с тончайшими кружевами на груди. Сверху лежал воздушный пеньюар из той же ткани. А у края кровати, на полу, ждали своей очереди тапочки — нежные, теплые, из мягчайшей овчины.
Я потрогала шелк кончиками пальцев, и по телу пробежали мурашки — не от холода, а от этой немой, трогательной заботы, продуманной до мелочей.
Мы, словно два пловца на старте, по невидимой команде нырнули под теплое пуховое одеяло и замерли, лежа на спине и глядя в потолок, где луна рисовала причудливые тени от ветвей старой сосны за окном.
- Клавочка… — его голос прозвучал совсем рядом, тихо и немного хрипло.
- А? — отозвалась я, перевернувшись на бок к нему спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках. Дышала через раз, будто пробежала километр.
- Ты не бойся… — прошептал он, и в его шепоте было столько уязвимости, что я замерла. — Я сам боюсь. Очень.
После такого неожиданного, искреннего признания меня накрыла волна смеха. Сначала тихого смешка, который я попыталась подавить в подушку. Потом — безудержного, сотрясающего всё тело хохота. Через секунду он присоединился ко мне, и мы хохотали вместе, обнявшись уже, давясь слезами и смехом, отпуская последние остатки напряжения и неловкости.
- Берт, мы как… ладно я, деревенская недотрога, а ты-то… Я столько лет одна. Ты знаешь. — выдохнула я, вытирая слезы.
- А что я? — он откинулся на подушку, все еще улыбаясь. — Я тоже… тоже давно один. Очень давно. Да и ты… ты ж у меня необыкновенная! Никак все. Самая… Клавусь! Я не умею красиво говорить, извини. Я ж физик, а не лирик!
- Ох, физик ты мой! — потянулась я и погладила его по щеке, ощущая под пальцами колючую щетину. — Спи уже! Скоро петухи проснутся, а мы как юнцы … Не спим до первых петухов. Давай просто… привыкать. Потихоньку.
- Хорошо, — он поймал мою руку и прижал к своим губам. — Я на все согласен. Только… — он замялся. — А ты точно не передумаешь?
- Точно! — сказала я уже твердо, ощущая тепло его ладони. — Я… кто ж такого профЭссора, да еще и артиста, добровольно отдаст? Не-е-ет! Все! Мне чужого не надо, но и своего — никому не отдам.
Он не сказал больше ни слова. Просто крепко, по-хозяйски обнял меня своей сильной, теплой рукой, притянул к себе, поцеловал в макушку, и мы так, сплетясь, и уснули под мерное тиканье часов, потрескивание дров в печи, бой курантов в памяти и тихую песню ветра за окном.
Дети, если это все видели, знали, точно покрутили бы пальцем у виска, узнав о нашей «первой брачной ночи». Но в этом смехе, в этой неловкости и в этой тихой договоренности было больше настоящей близости, чем во многих страстях.
Я впервые за много-много лет проспала утро. Открыла глаза, когда яркий зимний свет уже заливал комнату, а часы на тумбочке показывали без пяти минут восемь. Вскочила с кровати, как ужаленная, с чувством глубокой вины перед всем миром.
- Ты чего вскочила? — раздался спокойный голос из кухни. Альберт стоял на пороге, уже одетый, в теплом свитере, с полотенцем через плечо. От него пахло зубной пастой и свежемолотым кофе. — Мы с сыном уже все сделали, управились. Он козу подоил, печки в обоих домах растопил, во времянке тоже. Они с Лизой опять спать легли, Аленка их помиловала. Покушала и уснула наша умная внученька. Я забрал грязные пеленки, вечером постираем. Сухих еще много, на день внучке хватит. И твои вещи принес. Часть. Там на вешалке костюм спортивный греется у печки. Сама посмотришь, что еще нужно… остальное позже перенесем.
Я стояла посреди его, а теперь, видимо, уже нашей кухни, и медленно опустилась на табуретку у стола, чувствуя себя абсолютно дезориентированной.
- Альберт… — произнесла я тихо. — Ты плохо на меня влияешь. Очень плохо.
Он подошел, присел передо мной на корточки, взял мои руки в свои. Его глаза смеялись.
- Я рад. Привыкай. Отдыхай, отсыпайся. Теперь ты не одна. Теперь у тебя есть я. Только… — он сделал серьезное лицо. — Мне надо доить научиться. А то несправедливо получается.
Я рассмеялась, и смех был легким, воздушным, как тот шелк на моей ночной рубашке. Вот что ни день, то у меня новости и праздник! Если он еще и доить научится… «Тогда что ж мне делать-то ?» — подумала я, глядя на этого невероятного мужчину, который ворвался в мою жизнь, как весенний паводок, смыв все старое и принеся с собой столько света, что глазам больно. И страшно. И безумно хорошо.