— Вы уверены, что вам туда нужно?
Таксист смотрел в зеркало с сомнением, словно видел не адрес, а приговор.
— Да, — ответила Валентина Павловна и крепче сжала сумку. — Мне туда.
Машина остановилась. Дом стоял всё там же — серый, двухэтажный, с облупившейся штукатуркой и знакомым перекосом крыльца.
Тот самый.
Она
вышла, закрыла дверцу. Машина уехала, а Валентина Павловна осталась
одна — перед домом, в который возвращалась мысленно сотни раз… и куда
так и не смогла вернуться по-настоящему.
Когда-то здесь пахло пирогами.
Детством.
Мокрым бельём, развешанным на кухне.
И голосом матери — строгим, но тёплым:
— Валя, не беги, упадёшь!
Она бежала. Всегда бежала. В жизнь, в будущее, подальше.
Казалось — впереди будет лучше. Просторнее. Справедливее.
Она вышла замуж рано.
Уехала.
Редко писала. Ещё реже приезжала.
— Потом, мам… Потом, — говорила она в трубку. — Сейчас некогда.
Потом — самое коварное слово. Оно умеет исчезать.
Первая трещина появилась, когда умер отец.
Она
не успела. Приехала на похороны — чужая, нарядная, взрослая. Мать
смотрела на неё долго, внимательно, будто искала в лице дочь — и не
находила.
— Ты похудела, — сказала тогда мать. — Или это я постарела?
Валентина не знала, что ответить.
Потом умерла мать.
И дом опустел. Формально.
Но на самом деле — ещё раньше.
— Вы к кому?
Голос резкий. Чужой.