Две недели до Нового года пролетели в едином, слаженном, счастливом ритме. Они не были похожи на томительное ожидание, а скорее напоминали сбор меда — трудное, но невероятно сладкое приготовление к празднику.
Дни были заняты делом. Мужчины, Саша и Альберт, расчищали от свежевыпавшего снега дворы, кололи дрова, возились в сараях, обсуждая планы на весну голосами, гулкими от мороза. Их дружба, зародившаяся еще до всей этой истории, теперь расцвела по-новому, на почве общего, важного дела — обустройства дома, где теперь жили их самые близкие люди.
Мы с Альбертом наводили порядок в его доме. Вернее, я больше руководила, сидя в старом кожаном кресле с чашкой чая, а он, засучив рукава, вытирал пыль с книжных полок, мыл, передвигал мебель. Фоном тихо потрескивал старый проигрыватель, найденный на чердаке, и виниловая пластинка с мелодиями Дунаевского наполняла комнаты теплым, чуть шипящим звуком. Его взгляды, которые я ловила, когда он думал, что я не вижу, были красноречивее любых слов — в них было тихое изумление, будто он сам не мог поверить своему счастью, и какая-то мальчишеская гордость, что все это — его.
Но главным центром вселенной, вокруг которого кружились все наши миры, как пчелы вокруг самого сладкого цветка, была Аленка. Ой, как же хорошо-то, что в квартире у Саши было холодно! Иначе бы я не насмотрелась, не нацеловалась, не надышалась этим чудом. Она меняла мир вокруг себя. Как мы жили то без нее раньше? Теперь в моем, когда-то тихом и немного пустом доме, пахло самым волшебным ароматом на свете — теплым молоком, детской кожей и свежими пеленками. Никакие французские духи в их хрустальных флаконах не могли и близко сравниться с этой божественной, жизнеутверждающей простотой.
Аленка оказалась спокойным, «книжным» ребенком. Кушала с аппетитом и засыпала, наевшись, сладким сном младенца. Она даже ночью почти не просыпалась, давая выспаться родителям. С двенадцати ночи до шести утра в доме царила блаженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием в печи да старыми ходиками.
Лизу мы берегли как хрустальную вазу. Ей разрешалось только кормить дочку и отдыхать. Все остальное — стирка, уборка, готовка — легло на наши плечи.
- Два мужика, да я трех мужиков стою! — шутила я, чувствуя прилив невиданной энергии. И это была правда.
Особенно удивлял и трогал Альберт. В нем вдруг проснулся врожденный, почти педантичный организатор, хозяин. Видно, сказывался опыт руководства лабораторией.
- Пеленки и все остальное стираем и кипятим у меня! — объявил он однажды утром, словно отдавая приказ по части. — В моем доме есть старая эмалированная ванна, идеально подходит. А сушить — тоже в моем предбаннике, у печки. Нельзя, чтобы ребенок дышал сыростью!— Он говорил так уверенно, с таким знанием дела, что можно было подумать, перед нами врач-педиатр и отец многодетного семейства. Мы лишь переглянулись и покорно закивали: «Есть!»
Так и повелось. Целая логистическая цепочка связала два дома в единое хозяйство. Я моталась между ними, и порой готовила обед прямо на его кухне, пока он развешивал гирлянды белоснежных пеленок, которые колыхались в теплом воздухе, как призрачные паруса.
Саша, видя это, однажды взял бензопилу и ликвидировал один пролет в заборе между участками. Дорога сократилась до тридцати шагов.
- А весной, — сказал Берт, обводя рукой пространство, — тут вообще забор уберем. На его месте — детская площадка. Посмотрите: тут и яблони, и груши, тень от них, летом не жарко будет. А доски вон в сарае лежат, и бревна за домом припасены. Все свое, родное.
Он говорил «свое» так естественно, будто Альберт всегда был частью этого места. И по сути, так оно и было.
Канун Нового года выдался особенно волнительным и светлым. Тридцатого декабря мы нарядили не одну, а целых две елки — у нас в доме и у соседа. Они сияли в темных окнах, как два добрых сторожа, охраняющих наше общее счастье.
Мы решили встретить праздник скромно, по-семейному. Днем мы с Бертом съездили к кумовьям, Вере и Борису, отвезли подарки, выпили по бокалу за здоровье, а к вечеру вернулись в нашу «Счастливую жизнь», Медвежий угол, где нас ждали Саша, Лиза и спящая в колыбели Аленка.
Стол, конечно же, ломился. Мы с Лизой, как сумасшедшие, наготовили на три дня вперед. Холодец, селедка под шубой, салат оливье по-деревенски (с курицей, а не с колбасой), домашние колбасы, пироги с разной начинкой, мясо запеченное… Конечно, икра, сыры, паштеты заморские из столицы.
- У нас же традиция, — смеялась я, — чтобы потом три дня доедать!
В одиннадцать, собравшись за столом при свете елочных гирлянд и свечей, мы начали провожать старый год. Говорили тосты, вспоминали хорошее, даже горькое уже казалось не таким острым, переплавившись во что-то важное и нужное. И вот, когда речь дошла до Альберта, в комнате повисла особая тишина.
Он встал, поправил рубашку, и видно было, как ему непросто.
- Дорогие мои… — начал он, и голос его дрогнул. — Я… может, скажу странные вещи. Но я благодарен. Благодарен уходящему году. И не только. Даже этой… непростой ситуации в стране.
Он сделал паузу, глядя на пламя свечи.
- Все в нашей жизни сложилось так причудливо. Если бы не общий развал, не мое тогдашнее отчаяние и… патологическое любопытство, если бы я не оказался в той времянке… я бы не встретил тебя, Клаудия. Не встретил бы вас, дети. И у меня… не было бы Аленки.
Он произнес это слово — «у меня» — с таким трепетным, беззащитным удивлением, что у Лизы на глаза навернулись слезы.
- Квартира, дача, звания, положение, деньги — знаете, это оказалось ничем. Я был страшно одинок. Друзья, знакомые — да. Но семьи… у меня не было. Я даже мечтать о ней перестал. А потом вдруг…
Тут Саша, сидевший рядом, вдруг вскочил и вышел в сени. Мы переглянулись, не понимая. Через минуту он вернулся с небольшим, но очень красивым букетом алых роз, припорошенных искусственным снегом. Цветы, которые последнее время таинственным образом появлялись в вазах у меня. Сын молча протянул их отчиму.
Альберт взял букет, и его пальцы слегка дрожали.
- Спасибо, сынок. Так вот… Я прошу вас всех… принять меня в свою семью. Вы уже давно стали мне роднее родных. Как сын и дочь, — его взгляд теплым лучом скользнул по Лизе и Саше. И наконец, он повернулся ко мне. — Клаудия Степановна…
Он опустился на одно колено. Просто, без пафоса, так, как это сделал бы у себя дома только самый близкий человек. В его движениях не было театральности, только огромная, сдерживаемая годами, нежность.
- Я прошу тебя стать моей женой. Люблю. Давно. Да ты и так это знаешь, поняла. Но… я трус. Вот такой я! Боялся, что…
- А теперь не боишься? — перебила я, и собственный голос прозвучал для меня чужим, тонким от нахлынувших чувств. Весь мир сузился до его лица, до его глаз, в которых отражалось пламя свечи и все мое смятение.
- Нет! — он выдохнул и улыбнулся той самой, редкой, мальчишеской улыбкой. — У меня вон какая группа поддержки! Да и… двум смертям не бывать, а одной не миновать.
Он достал из кармана не новую, потертую на углах, бархатную коробочку. Открыл ее. Внутри, на выцветшем белом шелке, лежало кольцо. Неброское, из темного, старого золота, с одним небольшим, но удивительно чистым бриллиантом в скромной оправе.
- Это… семейная реликвия. Все мужчины в нашей семье… им делали предложения своим невестам. Мама… — голос его сорвался. — Она бы так радовалась сейчас. Клаудия…
Меня переполняло столько всего, что не было ни одной подходящей мысли. Только чувства — вихрь из нежности, страха, неверия и дикой, щемящей радости.
- Соглашусь, если… если перестанешь меня так официально называть! — выпалила я первое, что пришло в голову, пытаясь сдержать дрожь в губах.
Он рассмеялся, и в смехе этом было облегчение.
- Хорошо, Клавочка! Клавуся! Так можно?
- Нууу… так можно! Согласна. Только ты хорошо подумал? Я ж… со мной ой как трудно! — я пыталась шутить, но по щекам уже текли предательские горячие капли.
- Очень хорошо подумал! — сказал он твердо, все еще стоя на колене. — Да и… это ты была такая… колючая. Просто не верила, что тебя можно так полюбить, в мужчинах разочаровалась. А я… я тебя люблю вот такую. Настоящую. Согласна?
- Альберт… — я протянула ему дрожащую руку. Разве могла я когда-нибудь подумать, что в мои годы, будучи бабушкой на пенсии… — Надевай уже! А то я… плачу редко, но метко и долго!
Он снял кольцо с шелковой подушечки. Его пальцы были теплыми и уверенными. Он надел его мне на палец. Оно прилегло идеально, будто ждало своего места всю жизнь.
В тот же миг комната взорвалась тихим, счастливым шумом. «Ура-а-а!» — прошептали дети, чтобы не разбудить Аленку, и бросились обнимать нас. Лиза плакала, смеясь, Саша хлопал Альберта по плечу, бормоча: «Ну наконец-то, Львович!»
Ш@мпанское, приготовленное для боя курантов, не дожило до полуночи. Мы выпили его за наш новый год. За новый год, который начался для нас не под бой часов, а в эту самую минуту, в этой комнате, наполненной запахом елки, пирогов и счастья.
Праздник рождения семьи. Хотя, если подумать, эта семья, такая шумная, пестрая, неидеальная и бесконечно родная, родилась гораздо раньше. Почти год назад, когда одинокий, отчаявшийся мужчина появился в этом, Богом забытом углу, в этой умирающей деревне под названием «Счастливая жизнь». А может, даже и раньше — где-то в самой глубине, где души узнают друг друга еще до первой встречи.