Сообщение пришло, когда Катя натягивала колготки на сопротивляющегося Семёнова.
«Скидываемся по 20 тысяч с человека».
Двадцать тысяч. Две трети её зарплаты.
Она дочитает потом. Сейчас — работа.
Утром тридцать первого декабря в группе детского сада «Ромашка» пахло хлоркой и манной кашей. Катя, воспитательница средней группы, сидела на низеньком стульчике и боролась с детскими ногами.
— Семёнов, не дрыгайся, а то Дед Мороз мимо пролетит! — пригрозила она, вытирая пот со лба.
Телефон в кармане халата вибрировал уже в десятый раз за час. Семейный чат «Новый Год 2026». Катя знала, что там. Очередная смета от старшей сестры.
Наконец сдав последнего ребёнка запыхавшейся мамочке, Катя выдохнула и достала смартфон.
«Итого: икра красная — 5 банок, сыры элитные — 3 вида, шампанское "Вдова Клико" (ну или похожее) — 4 бутылки. Скидываемся по 20 тысяч рублей с человека. Карта привязана к телефону», — писала старшая сестра Лена.
Катя перечитала сообщение дважды. Двадцать тысяч. У неё на карте осталось пять тысяч до аванса. И ещё платёж по ипотеке через неделю. И кредит за зубы.
Пальцы сами набрали ответ, пока решимость не испарилась:
— Девочки, я не смогу столько. У меня ипотека и кредит. Давайте скромнее? Оливье, селёдка, курица?
Ответ прилетел мгновенно.
— Кать, ну не позорься, — это уже средняя сестра, Ира. — Какой оливье? Мы хотим нормальный праздник, как у людей. Фотографии в соцсети выложить, чтобы не стыдно было.
— Если у тебя нет денег — это твои проблемы, — добавила Лена. — Мы с мужем не собираемся давиться дешёвой колбасой из-за твоей несостоятельности. Не можешь сдать — тогда, наверное, тебе лучше не приходить. У нас всё рассчитано.
Катя смотрела на экран. В горле встал ком — горький, как просроченная таблетка. Она ждала, что сейчас напишет мама. Или папа. Напишут: «Девочки, прекратите, главное — чтобы мы все были вместе! Мы за Катю добавим».
Но чат молчал. Только Лена скинула стикер с танцующим Санта-Клаусом.
Лена шла по гипермаркету, толкая перед собой тележку, доверху набитую яркими коробками. Шуба — в кредит, но норка. Сапоги — Италия, хоть и с распродажи.
Она надиктовывала голосовое сообщение Ире:
— Ты видела? «Давайте скромнее». Нет, ну ты поняла? Всю жизнь она такая. Ни амбиций, ни желания жить красиво. Воспитательница в садике, прости господи. Тридцать лет, а она всё копейки считает.
Ира, которая в этот момент стояла в очереди на маникюр, хмыкнула в трубку:
— Лен, ну может, зря мы так? Родители всё-таки...
— Что родители? — перебила Лена, выбирая ананас покрасивее. — Родители привыкли, что мы им всё на блюдечке. А Катька — балласт. Если мы сейчас её пожалеем, она так и будет всю жизнь на нашей шее. Пусть это будет ей уроком. Мотивация, понимаешь? Нет денег — заработай.
Она подошла к прилавку с деликатесами:
— Девушка, мне вот этого балыка, грамм триста. И нарезку сделайте, только тоненько, чтобы светилась!
Она представляла, как завтра они сядут за стол. Красивая скатерть, дорогие салфетки, хрусталь. Никаких майонезных вёдер. Эстетика. А Катя... Ну, посидит дома одна, подумает о своём поведении.
В квартире родителей — Виктора Петровича и Галины Сергеевны — стояла тишина. Телевизор бубнил что-то про итоги года, но звука почти не было слышно.
— Галь, ну может, позвоним ей? — Виктор Петрович крутил в руках пульт, то включая, то выключая звук. — В сухом остатке — дочь ведь. Не чужая.
Галина Сергеевна, женщина грузная, с идеально уложенной химической завивкой, вздохнула. Она перебирала в шкафу праздничные полотенца.
— Витя, не лезь. Девочки сами разбираются. Лена права в чём-то. Мы Катю слишком избаловали в детстве, всё ей прощали — вот она и выросла безынициативная. Пусть почувствует ответственность.
— Да какая ответственность, Галя? Двадцать тысяч! Это ж, в сухом остатке, пенсия моя почти. За один вечер проесть?
— Не спорь. Лена сказала — праздник будет шикарный. Она, между прочим, финансовый директор, ей виднее, как сейчас принято. А мы с тобой должны соответствовать. И вообще, Катя могла бы подработку взять. Репетитором там или ещё что. Стыдно в её возрасте еле сводить концы с концами.
Виктор Петрович крякнул, но промолчал. Спорить с женой — себе дороже. Он только представил глаза младшей дочери, когда она читала этот чат, и сердце кольнуло. Но он же мужик. Должен поддерживать решения семьи.
Вечер тридцатого декабря.
Катя сидела на кухне своей однокомнатной квартиры — той самой, за которую ещё десять лет платить. На столе лежала сиротливая палка «Докторской» и пакет мандаринов, купленных по акции: мелких, зеленоватых.
Она три раза порывалась позвонить маме. Набрать номер, заплакать, сказать, что любит их. Но гордость — странная, злая — не давала.
«Неужели они правда будут праздновать без меня? — думала она, машинально очищая мандарин. — Будут чокаться этим своим шампанским, есть икру и даже не вспомнят?»
В чате тем временем кипела жизнь. Лена выкладывала фото ёлки. Ира хвасталась новым платьем с пайетками. Про Катю никто не спрашивал.
И тут пришло новое сообщение. От Лены.
«Мам, пап. У нас тут форс-мажор. Вадика партнёры пригласили в загородный клуб. Там программа — огонь, Лепс выступает, всё включено. Мы не можем отказаться, это для бизнеса важно. Так что мы к вам завтра не приедем. Извините».
Следом написала Ира:
«Ой, а меня Петя в ресторан позвал, романтику устроить хочет. Мы тоже не сможем. Ну вы там сами как-нибудь, ладно? Продукты мы ещё не покупали, так что ничего не пропадёт. Целуем!»
Катя смотрела на эти сообщения и не верила своим глазам.
Чат замер. Родители молчали.
Тридцать первое декабря. Город стоял в пробках. Люди тащили ёлки, пакеты с подарками, торты. Все куда-то спешили, у всех горели глаза.
Виктор Петрович сидел на диване в парадной рубашке, которую Галина Сергеевна заставила надеть ещё с утра.
— Ну что, Галя? — спросил он, глядя в пустой угол, где должна была стоять ёлка, которую обычно привозил зять Вадик. — В сухом остатке — одни мы.
Галина Сергеевна сидела в кресле, накрывшись пледом. Весь её боевой запал испарился.
— Как же так, Витя? — голос у неё дрожал. — Я же холодец не варила, думала — девочки всё привезут. У нас в холодильнике шаром покати. Пельмени только магазинные.
— Ну, сварю пельмени, — махнул рукой отец. — Под водочку сойдёт.
— В Новый год — пельмени? — Галина Сергеевна всхлипнула. — Это же позор. Лена говорила...
— Лена говорила! — вдруг взорвался Виктор Петрович. — Лена твоя, в сухом остатке, хвостом вильнула и укатила к своему Лепсу! А мы тут сиди, как два старых пня!
Он встал и нервно заходил по комнате.
— А Катьку обидели. Выгнали, можно сказать. И ради чего?
Звонок в дверь разрезал тишину так резко, что Галина Сергеевна вздрогнула.
— Кто это? Соседи, наверное. Соли попросить.
Виктор Петрович поплёлся открывать. В глазке было темно. Он щёлкнул замком.
На пороге стояла Катя.
В стареньком пуховике, шапка с помпоном сбилась набок. В руках — огромная эмалированная кастрюля, накрытая крышкой и перевязанная полотенцем, чтобы не остыло. Под мышкой — пакет, из которого торчали мандарины и бутылка «Советского».
— Доченька... — выдохнул отец.
Глаза его мгновенно стали мокрыми.
Катя шмыгнула носом:
— Привет, пап. Я тут подумала... Ну его, эти деньги. Я салат привезла. «Мимозу». И курицу запекла — она там, в фольге, в рюкзаке, ещё тёплая должна быть. Пустите?
Отец суетился вокруг стола, доставая тарелки, которые обычно берегли для особых случаев. Галина Сергеевна, притихшая и какая-то сразу постаревшая, сидела на кухне и смотрела, как Катя ловко режет хлеб.
— Катюш, — тихо сказала мать. — А ты... ты чат читала?
— Читала, мам, — спокойно ответила Катя, не оборачиваясь.
— Они нас бросили, — вдруг сказала Галина Сергеевна.
И заплакала. Некрасиво, по-детски размазывая слёзы.
— Променяли на рестораны. А мы им... мы же всё для них...
Катя отложила нож, подошла к матери и обняла её за плечи. Плечи были мягкие, домашние, пахли духами «Красная Москва» и валерьянкой.
— Мам, ну перестань. Бывает. У них своя жизнь, свои приоритеты. Главное, что мы есть.
— В сухом остатке, — голос отца донёсся из комнаты, — Катька у нас — золото. А мы... эх.
На столе появилась «Мимоза» — жёлтая, как маленькое солнце. Курица, румяная, с чесночным духом, заняла почётное место в центре. Мандарины горкой. Шампанское шипело в бокалах.
Было одиннадцать часов вечера.
— Давайте позвоним им? — предложила Катя.
— Не хочу, — буркнул отец. — Пусть веселятся.
— Пап, надо. Новый год же.
Катя набрала Лену. Гудки шли долго. Потом сброс.
— Занята, — констатировала Катя. — Бизнес-партнёры.
Набрала Иру. Та ответила сразу, но голос был странный, приглушённый.
— Алло? Кать, ты чего?
— С наступающим, Ириш! Я у родителей. Мы тут сидим, празднуем. Ты как?
В трубке повисла пауза. Потом послышался шум, звон посуды и чей-то пьяный смех.
— Кать... А вы у родителей? В смысле — они не одни?
— Не одни. Я приехала.
— Слушай, — голос Иры дрогнул. — Тут такая тоска, если честно. Петя уже набрался, несёт какую-то ерунду про криптовалюту. Я... можно я приеду?
Через сорок минут в дверь позвонили.
Ира стояла на пороге — вся в блёстках, с потёкшей тушью и одной бутылкой дорогого мартини в руках.
— Ой, мамочка! — она кинулась на шею Галине Сергеевне. — Простите меня! Не могу я там. Там все чужие, одни понты. Петя уснул лицом в салат «Цезарь» за две тысячи — представляете?
Виктор Петрович усмехнулся:
— Ну, проходи, «элита». Штрафную нальём.
Они сидели вчетвером. Катя накладывала сестре «Мимозу». Ира ела так, будто неделю голодала.
— Вкусно, Катька, сил нет. Правда вкусно. А у Ленки вечно эта руккола с креветками — трава травой, через час снова есть хочется.
Галина Сергеевна смотрела на дочерей и впервые за вечер улыбалась по-настоящему.
— А Ленка-то что? — спросила Ира с набитым ртом.
— Не берёт, — ответила Катя.
В этот момент телефон Галины Сергеевны пискнул. Пришло фото от Лены. Шикарный стол, омары, сцена с Лепсом вдалеке. И подпись: «Счастливого Нового года! У нас всё супер! Люблю вас!»
Никто ничего не сказал.
Виктор Петрович молча поднял бокал.
— Ну, будем. За семью. За ту, которая здесь. В сухом остатке — это самое важное.
Ира прижалась к плечу Кати:
— Кать, ты это... прости за те деньги. Я была неправа. Ленку послушала. Двадцать тысяч эти... Ерунда.
— Проехали, — улыбнулась Катя, чокаясь с сестрой простым бокалом, в котором пузырьки играли ничуть не хуже, чем во «Вдове Клико».
За окном бахнул первый салют.
Начинался новый год.
И в этой маленькой кухне, с простой едой и старыми обидами, вдруг стало так тепло, что запотели стёкла.
Катя посмотрела на отца, который старательно чистил мандарин для матери.
И поняла: она победила. Не Лену. Не обстоятельства.
А то холодное одиночество, которое чуть не поселилось в этом доме навсегда.