Две тысячи восемьсот рублей. Столько стоит семейное счастье. Виктор узнал это двадцать шестого декабря, стоя в пустой квартире перед ёлкой, которая орала ему детским голосом про то, как хорошо было в лесу.
Но началось всё накануне — с коробки.
— Витя, это что? — Галина держала в руках картонную коробку так, словно в ней тикала бомба.
Виктор, не отрываясь от экрана телевизора, где что-то бубнили про курсы валют, махнул рукой:
— Гирлянда. Ты же просила. Я заехал в «Ленту», там акция была.
Галина медленно открыла крышку. Внутри, свернувшись ядовито-синей змеёй, лежал моток проводов с мелкими, колючими даже на вид лампочками. Она достала вилку, воткнула в розетку. Комнату мгновенно залило мертвенным, хирургическим светом. Тени по углам стали резкими, лицо Виктора приобрело оттенок несвежего карпа.
— Синий, — сказала она. Голос был ровным, и это был плохой знак. — Холодный синий.
— Ну синий. И что? — Виктор наконец повернулся. — Ярко же. На ёлке будет контрастно. Сейчас модно, говорят.
— Витя, я просила тёплый белый. Я тебе в мессенджер скинула фотографию. Я тебе два раза утром сказала: купи тёплый жёлтый свет, как свечки. Я хотела уюта. Я хотела, чтобы мы сели вечером, чай попили, чтобы было как у людей. А это что? Операционная?
— Ой, начинается, — Виктор тяжело вздохнул, и диван под ним скрипнул, словно в знак солидарности. — Галь, ну какая разница? Лампочки и лампочки. Горят? Горят. Не перегорают, это диоды. Я сэкономил двести рублей. Тебе шашечки или ехать?
Галина выдернула вилку из розетки. Темнота показалась спасением.
— Дело не в двухстах рублях, Витя. Дело в том, что ты меня не слышишь. Вообще. Я прошу тепла — а ты приносишь мне вечный диод.
Она аккуратно, слишком аккуратно свернула провод и положила коробку на тумбочку.
— Я пойду к себе. Голова болит.
— А ужин? — удивился Виктор.
— В холодильнике. Разогреешь в микроволновке. Она тоже светится. Тебе понравится.
На кухне капал кран. Виктор знал, что прокладку надо поменять — она лежала в ящике с инструментами уже полгода, но всё как-то руки не доходили. Он ел вчерашние котлеты, глядя в чёрное окно. Котлету надо было бы подогреть, но он поленился, жевал холодную.
«Чего она завелась?» — думал он, гоняя вилкой кусочек застывшего жира. — «Гирлянда как гирлянда. Работает. Я после смены, уставший, специально крюк сделал, заехал. Там народу — не протолкнуться, все толкаются, тележками по ногам ездят. Я эту коробку, можно сказать, в бою добыл. А ей цвет не тот».
У него своих проблем хватало. На «Форде» сцепление начало буксовать. Мастер в гаражах, Петрович, сказал: «Витёк, готовь тридцатку, не меньше. Запчасти сейчас — космос». Тридцать тысяч. Это вся премия, которую обещали к Новому году. И то не факт, что дадут — начальник цеха ходил мрачнее тучи. А тут ещё эти лампочки.
Он встал, налил себе чаю. Крепкого, густого. Сахар кончился, в сахарнице лежали только какие-то окаменелые комки. Он бросил один — тот даже не растворился.
— Галь! — крикнул он в коридор. — Сахара нет!
Тишина. Дверь в спальню закрыта плотно.
Виктор подошёл к двери, прислушался. Тихо. Может, уснула? Или лежит, смотрит в потолок? Он знал этот её режим — молчаливая обида. Включался он обычно перед праздниками.
— Галь, ну хватит обижаться, — сказал он через дверь. — Завтра поменяю. Если чек найду.
— Не надо ничего менять, — голос жены звучал глухо. — Оставь как есть. Пусть будет синий. Это очень подходит.
— Чему подходит?
— Нашей жизни, Витя. Холодно и дёшево.
Виктор хмыкнул. Вот умеет она завернуть. Драматургия на ровном месте. Он вернулся на кухню, сел за стол и достал телефон. Стал искать «сцепление Форд Фокус 2 цена». Цифры на экране не радовали.
Галина лежала поверх покрывала, не раздеваясь. В комнате было темно, только уличный фонарь рисовал на потолке косую полосу.
Она не врала про голову. Виски ломило. Но хуже была эта тяжесть в груди, которая не проходила уже месяц. Она ходила к врачу, сдавала анализы. Врач, молоденькая девочка с наращёнными ресницами, смотрела в карту и говорила что-то про «возрастные изменения» и «надо меньше нервничать». Легко сказать.
Галина вспомнила, как пять лет назад они делали ремонт в ванной. Она мечтала о бежевой плитке, с деликатным узором, тёплой. Витя приволок тёмно-зелёную, малахитовую. «Партия была со скидкой, за копейки отдали, — сиял он тогда. — Зато смотри, как богато!». Теперь, заходя в ванную, Галина каждый раз чувствовала себя как в склепе. Она смирилась. Она всегда смирялась.
А тот случай с юбилеем? Она хотела в ресторан — просто посидеть вдвоём, красиво, с музыкой. Он позвал своих друзей с работы, устроили шашлыки на даче. Она весь день резала салаты и мыла посуду, пока они обсуждали карбюраторы и политику. «Зато душевно посидели!» — сказал он тогда.
И вот теперь — лампочки.
Дело ведь не в цвете. Дело в том, что он даже не попытался вспомнить, что ей нравится. Он просто взял первое, что попалось под руку. Она для него — как мебель. Стоит и стоит. Удобная. Привычная.
Галина села на кровати. В зеркале напротив отразилась уставшая женщина с поплывшим овалом лица. «Ну и глупая, — сказала она себе. — Чего ты ждёшь? Принца? В пятьдесят четыре года? У него сцепление горит, а ты со своими фонариками».
Но обида не уходила. Она сидела внутри, как заноза.
Утро началось с молчания. Такого плотного, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла.
Виктор ходил по квартире, собираясь на работу, и старательно не смотрел на коробку с гирляндой, которая так и лежала на тумбочке. Галина гремела кастрюлями на кухне. Звук удара крышки о кастрюлю заменял им приветствие.
— Я сегодня задержусь, — буркнул Виктор, завязывая шнурки. — К Петровичу заеду, машину показать.
— Угу, — отозвалась Галина. — Хлеба купи.
— Куплю.
Дверь хлопнула. Галина осталась одна. Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, Виктор счищал снег с машины. Движения у него были резкие, нервные. Щётка летала по стеклу, разбрасывая белую пыль. «Пальто у него совсем потёртое на спине, — вдруг подумала она. — Надо бы новое. А он всё про сцепление».
Она вздохнула, отошла от окна, и взгляд упал на ёлку. Искусственная, старая, ещё советская, с редкими ветками. Стояла в углу — голая и печальная.
— Ничего, подруга, — сказала Галина ёлке. — Нарядим тебя. Будешь красавицей.
Она достала коробку с игрушками. Старые стеклянные шары, космонавт с отбитым носом, шишки. Каждая игрушка — память. Вот этот домик покупали, когда дочка Леночка была маленькой. Леночка сейчас жила в Питере, звонила раз в неделю: «Мам, всё нормально, работаю, пока».
Галина повесила шар. Потом ещё один. Отошла. Без огней ёлка всё равно выглядела сиротливо.
Она взяла коробку с синей гирляндой. Покрутила в руках. Может, и правда? Ну синий и синий. Какая разница? Главное — мир в семье.
Начала разматывать провод. Он путался, цеплялся за пальцы. Она полезла под ёлку, чтобы воткнуть вилку в удлинитель. Спину кольнуло так, что в глазах потемнело.
— Ох, чтоб тебя... — прошептала она, опираясь на стул.
Кое-как распутала, накинула на ветки. Включила.
Комната снова наполнилась этим жутким, мертвецким светом. Игрушки потеряли цвет. Красный шар стал бурым, золотой — грязно-жёлтым. Лицо космонавта приобрело зловещий оттенок, словно он задохнулся в открытом космосе.
Галина села на диван и заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто текли слёзы. Это была последняя капля. Синий свет высветил всё: старые обои, потёртый линолеум, одиночество вдвоём, тишину, отсутствие тепла.
— Не могу, — сказала она вслух. — Не могу я так больше.
Она решительно встала, сорвала гирлянду с ёлки — несколько иголок осыпалось на пол — скомкала её и сунула обратно в коробку. Потом достала чемодан.
Виктор сидел в гараже у Петровича. В гараже пахло маслом, бензином и старым мужским потом. Буржуйка гудела, создавая иллюзию тепла, но ноги всё равно мёрзли.
— Ну что, Витёк, — Петрович вытер руки ветошью. — Диск стёрся в ноль. Корзина тоже под замену. И выжимной гудит. Я же говорил — тридцатка. И это я тебе по-соседски считаю.
Виктор молчал. Тридцать тысяч. Заначки у него не было.
— А если потерпит ещё? — с надеждой спросил он.
— Куда терпеть? Встанешь посреди дороги, эвакуатор дороже выйдет. Делать надо.
Виктор вышел на улицу, закурил. Дым был горький, едкий. В телефоне пиликнуло сообщение. От Гали.
«Я уехала к маме. Ключи у соседки. Суп на плите. Гирлянду забери, она меня пугает».
Он перечитал сообщение два раза. К маме? Тёще восемьдесят лет, она живёт в деревне за сто километров. Автобус туда ходит два раза в день. Галя поехала на перекладных? Зимой?
Он набрал её номер. «Аппарат абонента выключен».
Виктор швырнул окурок в сугроб. В груди заворочался страх. Не тот, привычный, про деньги, а какой-то новый, липкий. Галя никогда не уходила. Она могла обижаться неделю, могла молчать, но уходить — никогда.
Он сел в машину. Сцепление схватило в самом верху, машина дёрнулась.
— Да пропади оно всё! — заорал он и ударил кулаком по рулю.
Он поехал не домой. Он поехал в торговый центр.
В «Ашане» царил апокалипсис. Люди с безумными глазами сметали с полок горошек, майонез вёдрами, подарочные наборы шампуней и пластиковые символы года. Гремела музыка: «Джингл белс, джингл белс...»
Виктор пробирался сквозь толпу, работая локтями. Ему было жарко в пуховике, пот тёк по спине. Он искал отдел «Новогодний декор».
Вот он. Ряды сверкающих коробок. Мишура, шары, олени. Гирлянды.
Он стоял перед стеллажом. Сотни коробок. «Мультиколор», «Холодный белый», «Синий неон», «Фиолетовый дождь». Где этот тёплый белый?
Полки были полупустые. Самые ходовые разобрали. Он рылся в коробках, отшвыривая ненужное.
— Мужчина, вы что тут устраиваете? — взвизгнула какая-то женщина в норковой шапке, которую он случайно задел.
— Мне надо тёплый! — выпалил Виктор. — Жене надо тёплый! Понимаете?
Женщина шарахнулась.
Он нашёл её. Последнюю. Завалялась в глубине полки, за коробками с огромными уличными звёздами. «Гирлянда интерьерная. Цвет свечения: Тёплый белый (Warm White). 20 метров. 8 режимов».
Цена: 2800 рублей.
Виктор замер. Почти три тысячи. За провода. Та, синяя, стоила триста.
Он вспомнил Петровича. Тридцать тысяч на ремонт. Три тысячи — это десять процентов. Это масло и фильтры.
Он вспомнил синее лицо космонавта на ёлке. Вспомнил тишину в квартире. «Суп на плите».
Он схватил коробку. И ещё схватил какую-то дорогую, в золотой фольге, шоколадку. И мандарины. Не те, дешёвые по акции, с толстой шкурой, а марокканские, с чёрными наклейками-ромбиками, которые пахнут детством.
На кассе он стоял двадцать минут. Карточка прошла с первого раза, но эсэмэска о балансе больно кольнула. Осталось почти ничего до зарплаты. Плевать.
Он гнал машину, рискуя добить сцепление окончательно. В голове крутилась одна мысль: «Лишь бы не уехала. Лишь бы автобус ушёл раньше, или она опоздала».
Он влетел в квартиру, даже не закрыв дверь на замок.
— Галя!
Тишина. Пустота.
В коридоре не было её сапог. На вешалке не было её пальто.
Виктор прошёл в комнату. Ёлка стояла, печально опустив ветки. Синяя гирлянда валялась на полу, как убитая змея.
Он опоздал.
Он сел на диван, не снимая куртки. В руках сжимал коробку с «Тёплым белым».
«Ну и ладно, — подумал он зло. — Ну и пусть. Посидит у матери, остынет. Сама вернётся».
Но он знал, что не вернётся. Галя была мягкой, но если уж решала — это было как бетон. Как тогда, когда она бросила курить в один день. Двадцать лет курила, а потом сказала «всё» — и всё.
Виктор встал. Ему нужно было что-то делать. Просто сидеть было невыносимо.
Он подошёл к ёлке.
— Ну что, — сказал он. — Будет тебе тепло.
Он распаковал новую гирлянду. Провод был толстый, качественный, прозрачный. Лампочки — крупные, в виде капель.
Начал вешать. Старательно, виток за витком. Он никогда раньше не наряжал ёлку — это всегда делала Галя. Оказалось, это не так просто. Ветки кололись, провод норовил соскользнуть. Он вспотел, выругался, уколол палец до крови.
— Да стой ты! — шипел он на ёлку.
Наконец закончил. Отошёл. Взял вилку. Руки немного дрожали.
Воткнул в розетку.
Вспыхнул свет.
Это был он. Тот самый. Мягкий, золотисто-янтарный, уютный. Как от камина. Как от свечей. Комната сразу преобразилась. Обои заиграли тёплым оттенком, старый ковёр на полу стал казаться пушистым. Игрушки ожили. Космонавт улыбался загадочной улыбкой Гагарина.
Виктор стоял и смотрел. Красиво. Это было действительно красиво. Галя была права.
В этом свете ему вдруг стало мучительно стыдно. За синюю гирлянду. За плитку в ванной. За то, что не помнил, какие цветы она любит. За то, что считал её само собой разумеющейся, как водопровод.
Он достал телефон. Набрал её. «Аппарат абонента...»
Он сел на пол, прямо под ёлкой, в мандариновой корке и обрывках упаковки. Свет мягко омывал его лицо.
И тут его взгляд упал на коробку от новой гирлянды. Она лежала на боку. Он прищурился. Там, внизу, мелким шрифтом было что-то написано.
Он потянулся, взял картонку.
«Внимание! Гирлянда музыкальная. Встроенный динамик. 25 мелодий. Громкость не регулируется».
Виктор похолодел. Он посмотрел на маленький пластиковый блок на проводе, который старательно спрятал в гуще веток, поближе к стволу.
В этот момент блок щёлкнул, и из недр ёлки, на всю квартиру, перекрывая шум холодильника, раздался пронзительный, писклявый, электронный голос:
«В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла!..»
Звук был мерзкий, как из дешёвой китайской игрушки. Громкий. Режущий уши.
Виктор попытался выдернуть вилку, но она была за диваном, надо было отодвигать. Он бросился к ёлке, пытаясь нащупать блок, чтобы выключить. Но он замотал его так надёжно, что теперь не мог найти среди колючих веток.
«Зимой и летом стройная, зелёная была!» — орала ёлка, мигая в такт тёплым, уютным светом.
Виктор замер. Он стоял посреди пустой квартиры, без жены, без денег, с горящим сцеплением, перед ёлкой, которая издевательски пела ему детским голосом о том, как всё было хорошо в лесу.
Он начал смеяться. Сначала тихо, потом громче. Это был смех, похожий на кашель.
— Стройная! — крикнул он ёлке. — Зелёная!
Он смеялся и чувствовал, как по щеке ползёт что-то горячее. Слеза? Или пот?
Мелодия сменилась на «Джингл белс».
Внезапно в замке повернулся ключ.
Виктор замер. Смех застрял в горле.
Дверь открылась. На пороге стояла Галина. С сумкой. В шапке, съехавшей набок. Красный нос, глаза на мокром месте.
Она вошла, поставила сумку. Ошарашенно посмотрела на сияющую золотом ёлку, которая в этот момент истошно пищала: «Хэппи нью йир! Хэппи нью йир!»
— Я автобус пропустила, — тихо сказала она. — Следующий только утром. Замёрзла страшно.
Она смотрела на Виктора, который стоял растрёпанный, с красными глазами, в уличных ботинках на ковре. Смотрела на этот тёплый, волшебный свет. И слушала этот кошмарный писк.
— Вить, — сказала она, и уголки её губ дрогнули. — Ты где это взял?
— В «Ашане», — хрипло сказал Виктор. — Две восемьсот. Последняя была. Тёплая.
— Она орёт, Вить.
— Я знаю. Я не могу её выключить. Блок замотал.
Галина подошла к ёлке. Свет падал на её лицо, скрадывая морщинки, делая её снова молодой, той самой Галей, которую он встретил тридцать лет назад на танцах в заводском клубе.
— Красиво, — сказала она. — Свет красивый.
— Ага, — кивнул Виктор. — Только заткнуть бы её.
Галина вдруг фыркнула. Потом засмеялась.
— Две восемьсот? За этот концерт?
— Я не читал мелкий шрифт. Торопился.
Галина смеялась. Она прислонилась к дверному косяку и хохотала, вытирая слёзы варежкой. Виктор тоже улыбнулся — криво, виновато.
— Ладно, — сказала она, отсмеявшись. — Пусть поёт. Хоть не так тихо будет.
Она подошла к нему, коснулась его рукава.
— Раздевайся. Суп греть буду. Только, Вить...
— Что?
— В следующий раз читай, что написано на коробке. Пожалуйста.
— Буду читать, — пообещал Виктор. — И прокладку в кране поменяю. Прямо сегодня.
Ёлка продолжала орать какую-то польку, заливая комнату светом примирения. Виктор знал: это только начало. Сцепление всё ещё горело, денег не было, а музыка эта через час сведёт их с ума.
Но пока — пока было светло. И тепло.
— А мандарины я тоже купил, — сказал он ей в спину. — Те, с наклейками.
Галина обернулась. В её глазах, в этом тёплом свете, он увидел то, чего не видел уже лет десять.
— Молодец, — сказала она. — Мой руки.
Она ушла на кухню, и через минуту оттуда потянуло запахом разогреваемого рассольника — запахом, который, наверное, и есть самый главный «тёплый белый» в этой жизни.
А гирлянда затянула «В лесу родилась ёлочка» по второму кругу. Виктор полез под ёлку искать блок. Жизнь продолжалась. Громкая, нелепая, но своя.