Галина разбирала коробку с ёлочными игрушками, когда зазвонил телефон. Номер она не узнала — Андрей звонил ей, может, раза три за последние пять лет. И то по делу: когда мать его в больницу положили и нужно было передать документы.
— Тётя Галя, здравствуйте, — голос у него был какой-то чересчур бодрый, с фальшивой ноткой. — Как ваши дела, как здоровье?
— Нормально всё, Андрюш. — Галина насторожилась. — Ты чего звонишь-то?
— Да вот, решили с Ириной к вам на праздники приехать. Мы же не виделись толком с похорон мамы. Хотели бы пообщаться, родственные связи поддержать.
Галина медленно опустилась на диван, так и не выпустив из рук старый стеклянный шар с облупившейся позолотой. Родственные связи он решил поддержать. Три года, пока она за Валентиной ухаживала, памперсы меняла и каши протирала, племянничек носа не казал. А теперь вдруг — родственные связи.
— Приезжайте, конечно, — сказала она, потому что не могла же отказать родному племяннику. — Когда планируете?
— Тридцатого утром будем. Ирина говорит, нужно заранее, чтобы не в спешке.
После разговора Галина ещё долго сидела с этим шаром и смотрела в окно, где начинал падать мелкий колючий снег. Ничего хорошего от визита она не ждала. Валентина умерла в октябре, и Галина до сих пор не могла привыкнуть, что сестры больше нет. Сорок лет они прожили в соседних домах, виделись почти каждый день, ругались, мирились, снова ругались. А теперь — пустота. И в этой пустоте вдруг объявился племянник со своими «родственными связями».
Виктор пришёл с работы и сразу почуял неладное. Жену свою он за тридцать два года брака изучил досконально.
— Чего такая задумчивая? — спросил он, снимая куртку.
— Андрей с женой на праздники едут.
— Вот как. И чего им надо?
— Говорит, родственные связи поддержать.
Виктор только хмыкнул и пошёл мыть руки. Когда вернулся, Галина всё так же стояла у окна, машинально переставляя чашки на сушилке — верный признак, что она нервничает.
— Думаешь, из-за квартиры? — спросил он негромко.
— А из-за чего ещё. Три года человек не появлялся, а тут вдруг приспичило.
Валентина оставила свою двухкомнатную квартиру Галине. Это стало неожиданностью для всех, включая саму Галину. Она была уверена, что сестра напишет завещание на сына — как принято, как положено. Но нотариус зачитал документ, где чёрным по белому было написано: всё имущество переходит младшей сестре.
— Может, он просто повидаться хочет, — без особой уверенности предположил Виктор.
— Ага. И Дед Мороз существует.
Дочь Светлана позвонила вечером. Галина сразу рассказала ей про предстоящий визит.
— Мам, ты только не переживай раньше времени, — сказала Света. — Может, правда просто в гости.
— Светка, я что, совсем из ума выжила? Он за три года ни разу не приехал мать проведать. Когда Валю парализовало, я его умоляла — хоть на неделю приезжай, помоги. Знаешь, что он ответил?
— Что?
— Что у него работа, отпуск не дают, и вообще он не понимает, зачем нужно личное присутствие, если можно деньгами помочь.
— И помог деньгами?
— Прислал за три года тысяч двадцать пять, может, тридцать. По мелочи, когда я совсем в отчаянии была и прямо просила.
Света помолчала. Она всё это знала, конечно, но каждый раз заново удивлялась чёрствости двоюродного брата.
— А Ирина его какая вообще? — спросила она.
— Понятия не имею. Видела один раз на их свадьбе, лет пятнадцать назад, ещё до того, как они в Нижний переехали. Вроде обычная женщина, ничего особенного. У них же дети — старший от первого брака Андрея, он сейчас институт заканчивает, и дочка общая, в десятом классе.
— Хочешь, я тоже приеду? Для поддержки.
Галина задумалась. С одной стороны, хотелось, чтобы дочь была рядом. С другой — зачем втягивать Светку в эти разборки.
— Приезжай, — всё-таки решила она. — Только Лёшу с Машенькой оставь дома. Незачем ребёнку всё это слушать.
Тридцатого декабря Галина встала в шесть утра, хотя гости обещали быть только к обеду. Она трижды перемыла полы, протёрла пыль там, где её отродясь не было, и успела сварить холодец — хотя изначально не собиралась.
Виктор наблюдал за её метаниями с нарастающей тревогой.
— Галь, ты бы угомонилась, — сказал он осторожно. — Чего ты так маешься?
— Я не маюсь.
— Ну да. Ты просто четвёртый раз полы намываешь.
Галина прислонила швабру к стене и тяжело опустилась на табуретку.
— Витя, я боюсь, — призналась она, глядя куда-то мимо мужа. — Знаю, что завещание законное, что всё по правилам оформлено. Но всё равно чувствую себя виноватой. Как будто украла что-то.
— В чём виноватой-то?
— Ну как. Андрей — её сын. Родной сын, единственный. А квартира досталась мне.
Виктор налил себе чаю и сел напротив жены. Взял её холодные пальцы в свои ладони.
— А ты вспомни, кто три года за ней ухаживал. Кто каждый день к ней ездил, кто ночами не спал, когда ей плохо было. Ты ведь с работы уволилась, чтобы за сестрой смотреть. Из бухгалтерии ушла, где тебя ценили, где перспективы были.
— Так это же сестра моя была. Родная.
— Вот именно — сестра. А он — сын. И где он был всё это время?
Галина молчала. Она и сама себе эти вопросы задавала. Каждый день задавала. Но легче от этого не становилось.
Андрей с Ириной приехали в половине второго. Галина смотрела в дверной глазок, пока они поднимались по лестнице, и отметила, что племянник заметно располнел и обзавёлся залысинами — а ведь ему только сорок два. Жена его, наоборот, высохла и стала какой-то дёрганой, нервной.
— Тётя Галя! — Андрей обнял её так крепко, будто они всю жизнь были не разлей вода. — Как же я рад вас видеть!
— И я рада, Андрюш. Проходите, раздевайтесь.
Ирина молча протянула ей коробку конфет и магазинный торт. Галина приняла подарки и повела гостей в комнату, где Виктор уже сидел, делая вид, что смотрит телевизор.
— Виктор Степанович, здравствуйте! — Андрей с излишним энтузиазмом пожал ему руку. — Как здоровье, как самочувствие?
— Нормально. Присаживайтесь.
Первые полчаса говорили ни о чём. Андрей с воодушевлением рассказывал про свою работу в Нижнем Новгороде — он там начальником отдела в какой-то логистической компании. Ирина вполголоса хвасталась успехами детей: пасынок заканчивает политех, дочка — отличница. Галина кивала, подливала чай и ждала. Ждала, когда начнётся главное.
Началось сразу после обеда.
— Тётя Галя, — Андрей отодвинул тарелку и принял серьёзный вид. — Нам нужно поговорить. О маминой квартире.
Вот оно. Галина внутренне подобралась.
— Говори.
— Понимаете, мы с Ириной были очень удивлены, когда узнали про завещание. Мама никогда не говорила, что собирается так поступить. Ни словом не обмолвилась.
— Я тоже удивилась, — честно сказала Галина.
— Мы не хотим никаких конфликтов, — вступила Ирина заученным тоном, будто репетировала перед зеркалом. — Но согласитесь, это несправедливо. Андрюша — единственный сын.
— А я — единственная сестра, которая за ней три года ухаживала. — Галина старалась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул.
— Мы понимаем, что вы много сделали для Валентины Сергеевны. — Ирина чуть запнулась. — Но ведь это не значит, что родной сын должен остаться ни с чем.
— Оно, может, и так, — неожиданно вмешался Виктор. — Только где был родной сын, когда мать в памперсах лежала и сама есть не могла?
Андрей побагровел.
— Я работал. У меня семья, дети, ипотека. Не мог же я всё бросить и переехать.
— А тётя Галя, значит, могла. Она работу бросила, между прочим. Хорошую работу, с белой зарплатой. Три года без заработка жила, на мою пенсию.
— Виктор Степанович, мы никого не обвиняем. — Ирина начала терять самообладание. — Мы просто хотим найти справедливое решение.
— Справедливое решение уже есть. Валентина сама его приняла, когда завещание составляла.
Светлана приехала к пяти, когда атмосфера в квартире уже звенела от напряжения. Галина была рада дочери как никогда в жизни.
— Светка, привет, — Андрей натянуто улыбнулся. — Сколько лет не виделись.
— Привет, Андрей. Привет, Ирина.
Света села рядом с матерью и незаметно сжала её руку. Галина благодарно кивнула — этот простой жест придал ей сил.
— Мы тут как раз обсуждали квартиру бабы Вали, — сообщил Андрей.
— Я в курсе.
— И что думаешь?
— Думаю, что завещание есть завещание.
Ирина демонстративно закатила глаза.
— Светлана, ты же взрослый человек. Должна понимать, что формальности — это одно, а семейные отношения — совсем другое.
— Я понимаю. Я также понимаю, что моя мама три года жизни положила на уход за тётей Валей. А вы за это время ни разу не появились. Ни разу.
— У нас обстоятельства были, — огрызнулся Андрей.
— У всех обстоятельства. Но мама как-то находила возможность каждый день к сестре ездить. Хотя у неё тоже своя жизнь.
После ужина Ирина попросила Галину поговорить с глазу на глаз. Они вышли на кухню, и Ирина плотно прикрыла дверь.
— Галина Сергеевна, прошу вас — как женщина женщину, — начала она вкрадчиво, понизив голос. — Войдите в наше положение. У нас двое детей, старший в этом году институт заканчивает, младшая в десятом классе. Денег вечно не хватает.
— У всех не хватает.
— Но у вас хотя бы своё жильё есть. А мы до сих пор снимаем. Знаете, каково это — каждый месяц тридцать пять тысяч за аренду отдавать? И это ещё не Москва, это Нижний.
Галина молчала. Она не знала, что племянник живёт на съёмной квартире. Валентина об этом не рассказывала — или не знала сама.
— Если бы вы согласились продать квартиру и поделить деньги, — продолжала Ирина, придвинувшись ближе, — мы бы смогли хотя бы первоначальный взнос на ипотеку собрать. Андрюша очень переживает, что маме при жизни помочь не успел. Дайте ему шанс... хоть что-то получить. В память о ней.
— Что получить? — не поняла Галина.
— Ну, свою долю. Это же память о матери.
Галина смотрела на невестку и не могла понять — она правда верит в то, что говорит, или считает Галину полной дурой?
— Ирина, — сказала она наконец. — Память о матери — это не квартира. Память — это когда приезжаешь, навещаешь, помогаешь. Когда рядом в трудную минуту. Когда держишь за руку, когда она плачет от боли и страха.
— Мы не могли. — Ирина начала раздражаться. — Сколько можно повторять? Работа, дети, расстояние.
— Четыре часа на машине. Я не считала это непреодолимым, когда каждый божий день к сестре ездила.
Вечером, когда гости устроились в комнате Светы — та согласилась переночевать на раскладушке на кухне — Галина долго не могла уснуть. Виктор тоже ворочался рядом.
— Не спишь? — спросила Галина в темноту.
— Не сплю. Думаю.
— О чём?
— О том, какие всё-таки люди бывают. Три года носа не казал, а теперь явился — и с порога претензии.
Галина повернулась к мужу.
— Витя... может, правда отдать им часть? Чтобы не ссориться, не судиться?
— Галь, ты в своём уме?
— Ну а вдруг Валя действительно хотела, чтобы сыну что-то досталось? Вдруг она просто обиделась на него и сгоряча написала?
Виктор сел на кровати, щёлкнул выключателем ночника.
— Послушай. Помнишь, полтора года назад Валентина куда-то ездила на такси? Ты ещё удивлялась — она тогда ещё ходила, хоть и с трудом. Сама вызвала машину и уехала на полдня.
— Помню. Сказала, что к подруге.
— Она ездила к нотариусу. Оформлять завещание. Сама, без посторонних. Это было её обдуманное решение — не на эмоциях, не в обиде. Она знала, что делает.
Галина долго молчала, переваривая услышанное.
— Откуда ты знаешь?
— Она мне сама потом сказала. Взяла с меня слово, что я тебе не скажу, пока она жива. Боялась, что ты откажешься принять. Но теперь... теперь ты должна знать.
На следующий день, тридцать первого декабря, обстановка накалилась до предела. Андрей уже не скрывал раздражения и напрямую обвинял тётку в том, что она воспользовалась беспомощностью матери.
— Ты её обработала, — говорил он, уже не стесняясь в выражениях. — Наговорила гадостей про меня, настроила против родного сына.
— Андрей, — Галина держалась из последних сил, — я никогда дурного слова про тебя Вале не сказала. Никогда.
— Тогда почему она так поступила?!
— Может, потому что ты три года не появлялся? — не выдержала Света.
— Да что вы заладили — не появлялся, не появлялся! Я деньги присылал!
— Тысяч тридцать за три года, — напомнил Виктор. — Это меньше, чем памперсы стоили.
— Сколько мог, столько и присылал. У меня своих проблем выше крыши!
Ирина сидела с поджатыми губами и явно готовила новый заход. Галина видела, как она что-то нашёптывает мужу на ухо.
— Тётя Галя, — Андрей вдруг сменил тон, — я ведь знаю, что у вас с мамой не всё гладко было. Она мне рассказывала.
— Что рассказывала?
— Что вы всю жизнь ей завидовали. Что злились, когда бабушка ей квартиру оставила, а вам — дачу и копейки.
Галина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Это была правда. Частичная, искажённая, вывернутая наизнанку — но правда.
Их мать, Анна Петровна, умерла двадцать лет назад. Квартиру она завещала старшей дочери Валентине — потому что та была замужем, с ребёнком, и вообще считалась в семье главной, надёжной, правильной. Галине достались старая дача в садоводстве и немного денег на книжке.
Тогда Галина промолчала. Думала — так положено, старшей всё лучшее. Но обида осталась. Засела где-то глубоко, как заноза, и вылезала иногда в самые неподходящие моменты.
Валентина знала про эту обиду. Они несколько раз крупно ссорились из-за неё — ещё в молодости, когда обе были горячее и резче. Потом вроде примирились, но осадок остался. Тонкая трещина, которая никогда до конца не затягивалась.
И вот теперь племянник использовал это как оружие.
— Мама говорила, что ты всегда хотела то, что ей принадлежит, — продолжал Андрей с холодным удовлетворением. — Вот и дождалась своего часа.
— Андрей, прекрати. — Виктор встал, загородив жену. — Это переходит всякие границы.
— А что, неправда? Пусть тётя сама скажет — правда или нет.
Галина молчала. В голове крутились обрывки воспоминаний: как мать всегда хвалила Валентину и поучала её, как Валентина первая вышла замуж и первая родила ребёнка, как все родственники восхищались старшей сестрой и словно не замечали младшую.
— Правда, — сказала она наконец, и голос её не дрогнул. — Я завидовала. Всю жизнь, с детства. Но это не значит, что я обманула, украла или выманила. Я ухаживала за сестрой, потому что любила её. Несмотря на зависть.
Света увела мать на кухню и заставила выпить воды. Руки у Галины тряслись.
— Мам, не слушай его. Он специально тебя провоцирует.
— Я знаю. Но он ведь в чём-то прав.
— В чём?
— Я действительно завидовала Вале. Думала — ей всё легко даётся, а мне приходится из кожи вон лезть. У неё муж был успешный, инженер на оборонном заводе. Сын способный, в институт с первого раза поступил. Квартира в хорошем районе. А у меня — Витя с его механическим, ты со своими сложностями в школе, и хрущёвка на выселках.
— Мам, это же нормально. Все иногда завидуют, даже тем, кого любят.
— Но я ведь всё равно её любила. И когда она заболела, я ни секунды не сомневалась, что буду рядом. Ни единой секунды.
Света крепко обняла мать.
— Вот это и есть главное. Не то, что ты чувствовала когда-то, а то, что ты делала. Каждый день, три года.
К полуночи Андрей выдвинул ультиматум.
— Либо вы соглашаетесь продать квартиру и отдать нам половину, либо я подаю в суд.
— На каком основании? — спросил Виктор.
— На основании того, что вы воспользовались болезненным состоянием матери и склонили её к составлению завещания в вашу пользу.
— Это абсурд, — сказала Света. — Ни один суд такое не примет.
— Посмотрим. У нас хороший юрист.
Ирина поддакивала мужу:
— Мы не просто так приехали. Мы подготовились. Собрали документы, опросили людей.
— Каких людей? — не понял Виктор.
— Соседей Валентины Сергеевны. Они готовы подтвердить, что Галина Сергеевна часто ссорилась с сестрой и оказывала на неё давление.
Галина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Соседи. Она вспомнила, как иногда срывалась на сестру, когда та капризничала и отказывалась есть. Как плакала от бессилия в коридоре, когда Валентина в сотый раз требовала невозможного. Кто-то из соседей мог слышать через стену. Мог неправильно истолковать.
Без пятнадцати двенадцать Галина вышла в подъезд. Ей нужно было побыть одной, отдышаться. Она села на холодные ступеньки между этажами и уставилась в облупленную стену.
Три года. Три года она отдала сестре. Три года без нормального сна, без отдыха, без собственной жизни. Уволилась с работы — её место тут же заняли. Растеряла подруг — они звали гулять, в театр, на дачу, а она не могла, у неё Валя. Рассорилась с некоторыми родственниками, которые считали, что она слишком много на себя взваливает, что нужно сдать сестру в интернат.
А Андрей всё это время не появлялся. Звонил иногда — дежурно поинтересоваться здоровьем матери. Обещал приехать — и не приезжал. Присылал деньги, когда она напрямую просила: десять тысяч, пятнадцать. Крохи на фоне того, сколько уходило на лекарства, на сиделку хотя бы на полдня, на специальное питание.
И вот теперь он хочет половину квартиры. Потому что сын. Потому что так положено.
Но Валентина решила иначе. Она, уже почти не вставая с кровати, нашла в себе силы поехать к нотариусу. Сама вызвала такси. Сама оделась — наверное, целый час одевалась. Сама спустилась по лестнице, держась за перила. И написала завещание.
Это было её решение. Последнее и окончательное.
Когда Галина вернулась в квартиру, там стояла звенящая тишина. Виктор и Андрей замерли друг напротив друга, оба красные, взмокшие.
— Ты вообще соображаешь, что говоришь? — процедил Виктор. — Ты обвиняешь мою жену в том, что она обобрала тяжелобольную женщину?
— Я говорю как есть.
— Ты... — Виктор осёкся, потому что в комнату вошла Галина.
— Хватит, — сказала она негромко, но твёрдо. — Хватит. Сейчас Новый год. Давайте хотя бы на час остановимся.
Куранты пробили двенадцать. Все чокнулись шампанским и выпили, глядя в разные стороны. Галина машинально отметила, что бой курантов по телевизору на секунду запоздал — или это ей показалось.
— С Новым годом, — сказал Андрей, и это прозвучало как насмешка.
— С Новым годом, — ответила Галина.
Потом Ирина ушла в комнату, сославшись на мигрень. Света тоже ушла — устраиваться на кухне. Виктор отправился курить на балкон, хотя бросил пять лет назад.
Андрей остался за столом, бессмысленно вертя в пальцах пустой бокал.
— Тётя Галя, — вдруг сказал он совсем другим голосом, тихим и каким-то надломленным, — я ведь правда не мог приезжать.
— Почему?
— Потому что боялся. Боялся увидеть маму такой. Она всегда была сильная, энергичная, красивая. А тут — лежит, не двигается... — он не договорил.
Галина смотрела на племянника и впервые за эти дни видела в нём не врага, не нахала, а испуганного мальчишку, который так и не повзрослел.
— Я понимаю, — сказала она мягче. — Это правда тяжело. Очень.
— Но ты справлялась.
— Потому что больше некому было. Кто-то должен.
Андрей молчал, уставившись в скатерть. Потом поднял голову, и лицо его снова затвердело.
— Я всё равно буду судиться. Ирина говорит, у нас хорошие шансы.
Момент близости растаял, не успев начаться.
Первого января утром гости уехали. Галина стояла у окна и смотрела, как их машина выруливает со двора. Не помахала. Они тоже не обернулись.
Потом она долго убирала квартиру. Мыла посуду, перетирала тарелки до скрипа, пылесосила ковёр, хотя на нём не было ни пылинки. Света пыталась помочь, но мать отправила её домой.
— Езжай, Лёша там один с Машенькой мается. Я сама управлюсь.
— Мам, ты как?
— Нормально. Переживу. Не такое переживала.
Виктор сидел в комнате и угрюмо смотрел в телевизор, где показывали новогодний концерт.
— Витя, — Галина присела рядом, положила голову ему на плечо. — Как думаешь, он правда в суд подаст?
— Подаст. Ирина его накрутит.
— И что нам делать?
— Защищаться. У нас есть завещание, заверенное нотариусом. Есть медицинские справки, что Валентина на тот момент была дееспособна. Есть показания того же нотариуса, что она пришла сама, без сопровождения, и чётко выразила свою волю. Пусть пробует.
Галина кивнула. Она понимала, что муж прав. Но легче от этого не становилось.
— Знаешь, что меня гложет больше всего? — сказала она. — То, что он правду сказал. Про зависть.
— И что с того?
— Я всю жизнь завидовала Вале. И теперь выходит так, будто я наконец урвала своё. Будто караулила, ждала, когда она умрёт, чтобы забрать то, что мне не причиталось.
Виктор повернулся, взял её лицо в ладони, заставил смотреть себе в глаза.
— Галя, послушай меня. Ты три года своей жизни отдала сестре. Три года. Мыла её, кормила с ложечки, меняла постельное бельё по два раза за ночь. Сидела рядом, когда ей было плохо и страшно. Читала ей вслух, когда она уже не могла сама держать книгу. И после всего этого ты думаешь, что не заслужила её благодарность?
— Я не думаю, что заслужила. Я думаю — так вышло.
— Так вышло, потому что Валентина так захотела. Она понимала, что делает. Она хотела, чтобы квартира досталась тебе. Не ему. Тебе.
Через две недели Галина получила заказное письмо. Официальное уведомление о намерении оспорить завещание в судебном порядке. Истец — Логинов Андрей Валентинович. Ответчик — она.
Она показала письмо Виктору.
— Началось, — сказал он.
— Да.
— Нужно искать юриста. Хорошего, по наследственным делам.
— Света обещала узнать через знакомых.
Галина положила письмо на стол и посмотрела на мужа.
— Витя, я хочу тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Что бы ни случилось, я ни о чём не жалею. Не жалею, что ухаживала за Валей. Не жалею, что потратила эти три года. Она была моя сестра. Единственная. И я её любила — несмотря на старые обиды, несмотря ни на что.
Виктор взял её за руку.
— Я знаю.
Галина слабо улыбнулась — впервые за эти дни.
— Ну что. Пора звонить юристу.
Света приехала в субботу с папкой распечаток.
— Мам, я всё изучила — и законы, и судебную практику. Оспорить завещание очень сложно. Нужно доказать, что человек был невменяем или действовал под принуждением.
— И как это доказать?
— Практически никак, если есть нотариальное заверение. Нотариус обязан убедиться в дееспособности завещателя. У нас всё чисто — тётя Валя пришла сама, документы в порядке.
— Андрей говорил про каких-то соседей.
— Показания соседей — это косвенные свидетельства. Они могут сказать, что слышали ссоры, но не могут доказать принуждение. К тому же ты можешь найти других свидетелей — тех, кто видел, как ты за ней ухаживала. Участкового врача, например. Медсестёр из поликлиники.
Галина кивнула. Страх постепенно отступал, уступая место холодной решимости.
— Светка, я хочу тебя спросить.
— Спрашивай.
— Ты считаешь, я правильно поступаю? Что не уступаю Андрею?
Света помолчала, подбирая слова.
— Мам, тётя Валя сама решила, кому оставить квартиру. Она была в здравом уме, она понимала, что делает. Если бы хотела что-то оставить сыну — написала бы. Разделила бы. Но она не захотела.
— Он ведь её сын.
— И что? Сын, который три года не приезжал. Сын, который даже на похороны опоздал — помнишь? Явился на кладбище, когда гроб уже опускали. Сказал — пробки на выезде из города.
Галина помнила. Помнила, как стояла у свежей могилы одна, если не считать Виктора и Свету. Как ждала племянника и не могла дождаться. Как он появился запыхавшийся, растрёпанный, с какими-то дежурными соболезнованиями.
— Мам, ты сделала для тёти Вали больше, чем он за всю свою жизнь. И она это поняла. И отблагодарила — единственным способом, который ей остался.
Судебное заседание назначили на середину марта. Галина готовилась тщательно: собирала справки, выписки, ходила на консультации к юристу, которого порекомендовали Светины знакомые. Виктор везде её сопровождал.
— Вот что я тебе скажу, — говорил он по вечерам, когда она в очередной раз начинала нервничать. — Правда на нашей стороне. А правда — она своё возьмёт.
— Ты веришь в справедливость?
— Я верю в то, что Валентина знала, что делала. И что суд разберётся.
Иногда по ночам Галина думала о том, как всё могло сложиться иначе. Если бы Андрей приезжал к матери. Если бы помогал, навещал, проводил с ней выходные. Может, тогда Валентина разделила бы наследство. Или оставила бы всё ему. И Галина не стала бы возражать — приняла бы как должное.
Но он не приезжал. И теперь пожинает то, что посеял.
В конце февраля позвонила Ирина.
— Галина Сергеевна, можно поговорить? Без Андрея.
— О чём?
— Я хочу предложить мировую. Компромисс.
Встретились в кафе недалеко от Галининого дома. Ирина выглядела измотанной — тёмные круги под глазами, нервные пальцы, теребящие салфетку.
— Андрей не знает, что я вам звоню, — начала она полушёпотом. — Он в последнее время сам не свой. Зациклился на этой квартире, только о ней и говорит. Ночами не спит, юристу названивает...
— И что вы предлагаете?
— Давайте договоримся без суда. Вы нам выплачиваете миллион — и мы отзываем иск.
Галина едва не поперхнулась кофе.
— Миллион?
— Квартира стоит минимум пять с половиной, я смотрела объявления в том районе. Мы просим меньше пятой части. Это справедливо.
— Ирина, у меня нет миллиона. И взять его негде.
— Можете кредит оформить. Или продать что-нибудь. У вас же дача есть.
— Дача мне от родителей досталась. Это память о них.
— А квартира — память о Валентине Сергеевне. И что теперь?
Галина помолчала, разглядывая женщину напротив. Та явно нервничала — кофейная чашка в её руках мелко подрагивала.
— Ирина, — сказала она наконец, — дачу я продавать не собираюсь. И кредит брать не буду. Если Андрей хочет судиться — пусть судится. Я сделала для Валентины всё, что могла. А она распорядилась своим имуществом так, как считала правильным.
Разговор был окончен.
Суд состоялся пятнадцатого марта. Галина пришла с Виктором и адвокатом — серьёзной женщиной лет пятидесяти, которая специализировалась на наследственных спорах. Андрей явился с Ириной и своим юристом — молодым парнем с модной стрижкой и самоуверенным видом.
Сели по разные стороны зала. Старались не встречаться взглядами.
Процесс занял почти три часа. Адвокат Андрея напирал на то, что Валентина была тяжело больна и не могла адекватно оценивать ситуацию. Приводил показания соседей, которые слышали ссоры и громкие голоса. Намекал на психологическое давление со стороны сестры.
Адвокат Галины предъявила медицинские документы. Заключение психиатра, который осматривал Валентину за месяц до оформления завещания. Показания нотариуса, который подтвердил, что завещатель пришла сама, без сопровождения, была ориентирована во времени и пространстве, чётко сформулировала свою волю. Показания участкового терапевта и патронажной медсестры о том, что Галина ухаживала за сестрой добросовестно и самоотверженно.
Судья выслушала обе стороны, задала уточняющие вопросы и удалилась на совещание.
Ожидание показалось Галине бесконечным. Она сидела, сцепив руки на коленях, и смотрела в пол. Виктор молча держал её за локоть.
Когда судья вернулась, Галина почувствовала, как бешено колотится сердце.
— Суд, изучив представленные материалы и выслушав показания сторон, постановил: в удовлетворении исковых требований отказать. Завещание Логиновой Валентины Сергеевны признать действительным.
Галина закрыла глаза. Всё кончилось.
На выходе из здания суда Андрей догнал её.
— Довольна? — бросил он.
— Мне не в чем быть довольной, Андрей. Твоя мать умерла. Моя сестра умерла.
— Зато квартира тебе досталась.
— Мне досталось то, что Валентина сама решила оставить. Это была её воля, а не моя прихоть.
Он стоял, сверлил её взглядом, и Галина видела в его глазах бессильную злобу пополам с обидой. Но помочь ему она уже ничем не могла.
— Больше не звони, — отчеканил он. — И вообще — забудь, что у тебя есть племянник.
— Это твой выбор, Андрей. Не мой.
— Мне без разницы, чей. Ты мне больше не родня.
Он резко развернулся и зашагал к машине. Ирина бросила на Галину долгий тяжёлый взгляд и поспешила следом.
Виктор обнял жену за плечи.
— Едем домой.
Вечером Галина сидела на кухне, перебирая старые фотографии. Чёрно-белые, с неровными краями, чуть выцветшие. Вот они с Валей — совсем маленькие, в одинаковых платьицах. Вот мама стоит между ними, держит за руки, улыбается в объектив.
Светлана была права. Валентина знала, что делала. Она видела, кто оказался рядом в трудную минуту. Кто не отвернулся, не сбежал, не стал искать отговорки. И приняла решение — последнее в своей жизни.
Галина отложила фотографии и посмотрела в тёмное окно, за которым сыпал мелкий мартовский снег.
— Валя, — сказала она тихо, одними губами. — Я тебя не подведу. Обещаю.
Из комнаты донёсся голос Виктора:
— Галь, ты там с кем разговариваешь?
— Сама с собой.
Она встала, погасила свет и пошла к мужу.
За стеной у соседей негромко работал телевизор. Во дворе лаяла чья-то собака. Обычный мартовский вечер — с талым снегом, с запахом весны, с ощущением, что самое трудное позади.
Галина села рядом с Виктором и взяла его за руку.
— Знаешь что? — сказала она.
— Что?
— Завтра поеду на Валину квартиру. Нужно там прибраться, проветрить. А потом решу, что с ней делать.
— Продавать будешь?
— Пока не знаю. Может, сдам. А может, Светке потом передам — для Машеньки, когда подрастёт.
Виктор кивнул.
— Как скажешь. Это теперь твоё.
Галина усмехнулась — невесело, но уже без горечи.
— Моё. Надо же. Полжизни прожила — ничего своего не было. А теперь вот есть.
— Теперь есть, — повторил он и притянул её к себе.
За окном продолжал падать снег — тихий, неспешный, равнодушный к людским драмам. Жизнь шла своим чередом.