Сорок тысяч рублей каждый месяц. Восемнадцать месяцев. Семьсот двадцать тысяч. Алёна стояла у подъезда родительской квартиры и раз за разом прокручивала в голове эти цифры, пока не начало звенеть в ушах.
А ведь ещё утром она не знала ничего.
Утром Алёна стояла у кассы супермаркета и смотрела на пачку сливочного масла. Двести восемьдесят рублей. Если взять — на проезд до конца недели останется впритык, придётся пару остановок пешком.
— Девушка, вы брать будете или мы тут до второго пришествия стоять будем? — окликнула женщина в очереди позади.
— Не буду. — Алёна решительно отложила масло. — Обойдусь растительным.
Она вышла из магазина с полупустым пакетом. Гречка, макароны «Красная цена», десяток яиц и пакет молока. Вот и весь ужин для ведущего специалиста с зарплатой в сто тысяч. Смешно, если бы не хотелось выть.
В телефоне звякнуло сообщение от банка: «Напоминаем, через три дня списание по ипотечному кредиту. Сумма: 45 600 рублей».
Алёна скривилась. Спасибо, родные, что напомнили. Как будто она могла забыть про эту гирю на шее.
***
Всё началось два года назад, с маминых слёз.
— Алёнушка, ну сил никаких! — причитала тогда мама, Надежда Петровна, сидя на старенькой кухне в их двушке в Подмосковье. — Крыша опять течёт, соседи сверху заливают, до электрички полчаса по грязи. Отец совсем сдал, ноги болят. Нам бы поближе к тебе, в Москву...
Алёна тогда растаяла. Жалко родителей. Всю жизнь работали, растили её, ничего хорошего не видели.
— Мам, ну цены в Москве ты знаешь. Вашу продадим — только на первый взнос хватит, — пыталась она включить голос разума.
— Так мы поможем! — бодро вклинился папа, Виктор Иванович. — Пенсии есть, да и мы неприхотливые. Главное — стены свои. А кредит... ну, потянем как-нибудь вместе.
Решились. Продали родительскую квартиру в области, Алёна взяла на себя ипотеку. Родители вписались созаёмщиками — без их пенсий банк бы такую сумму не одобрил. Но собственниками записали их. «Чтобы нам спокойнее было, доча, на старости лет в своём углу», — уговаривала мама. Алёна не спорила. Какая разница? Семья же.
В итоге взяли однушку у метро «Бабушкинская». Ремонт простенький, но чистый. Родители переехали, радовались как дети. Алёна помогала им с переездом, тогда и познакомилась с соседкой по площадке — Марьяной.
А через месяц началось.
— Ой, доченька, отцу лекарства выписали дорогие, — вздыхала мама в трубку. — Мы в этом месяце с ипотекой никак. Ты уж перекрой пока, а мы потом отдадим.
Потом сломался холодильник. Потом маме понадобились новые зубы. Потом они решили, что летом в Москве душно, и уехали жить на старую дачу, которая осталась от бабушки.
— Мы тут на свежем воздухе, огурчики, помидорчики, — щебетала мама. — А квартира пусть стоит, нас ждёт. Ты плати, Алёнка, мы с урожая продадим что-нибудь и поможем.
И Алёна платила. Урезала себя во всём. Перестала ходить с подругами в кафе, забыла, когда покупала новую одежду. Маникюр делала сама, криво обрезая кутикулу. На работе коллеги обсуждали отпуска в Турции, а она молча жевала контейнер с пустой гречкой.
— Ты чего такая зелёная? — спрашивала коллега Света. — Похудела совсем.
— Диета, — буркнула Алёна. — Интервальное голодание. Денег нет — интервал, деньги есть — голодание.
***
Прошло два года. Алёна привыкла жить в режиме жёсткой экономии. Она превратилась в функцию по добыванию денег. Родители с дачи почти не выезжали, даже зимой там жили — папа печку переложил, утеплили дом.
В ту субботу Алёне позвонила соседка Марьяна.
— Алён, привет. — Голос у неё был напряжённый. — Слушай, тут такое дело. Ваши жильцы опять музыку врубили, спасу нет. Время десять утра, а у них там дискотека.
Алёна застыла с зубной щёткой во рту.
— Какие жильцы? — пробормотала она. — Там родители мои живут. Ну, то есть, они сейчас на даче, квартира пустая.
— Какая пустая? — хмыкнула Марьяна. — Там уже года полтора как молодая пара живёт. Я думала, ты знаешь. Они говорят, снимают.
У Алёны внутри что-то оборвалось. Щётка выпала из рук в раковину.
— Марьяна, ты не путаешь? Квартира сорок восемь?
— Сорок восемь! Я не слепая. Ты приезжай, разберись.
***
Алёна летела на «Бабушкинскую» как ошпаренная. В голове крутилась одна мысль: «Ошибка. Это какая-то ошибка». Родители не могли. Они же знают, как она живёт. Они же видели её зимние сапоги, заклеенные «Моментом».
Она поднялась на этаж, подошла к знакомой двери. Из-за неё действительно доносились басы.
Алёна нажала на звонок и не отпускала.
Дверь открыл парень. Заспанный, лохматый.
— Вам чего? — зевнул он.
— Вы кто? — тихо спросила Алёна. — Что вы тут делаете?
— Живу я тут. Снимаем. Хозяйка, Надежда Петровна, вчера только приходила за деньгами. А вы кто?
Алёна прислонилась к косяку. Ноги стали ватными.
— За деньгами приходила... Вчера... И сколько вы платите?
— Сорок тысяч плюс коммуналка. А вам какое дело?
Сорок тысяч. Алёна платит банку сорок пять. А родители получают сорок и молчат.
— Я дочь Надежды Петровны, — сказала она деревянным голосом. — Можно я войду?
Парень растерялся, крикнул кого-то в глубине квартиры. Вышла девушка в халате.
— Ой, а Надежда Петровна говорила, что дочь в курсе, просто занята очень, — залепетала она. — Мы договор заключали, всё честно. Вот, смотрите.
Она протянула Алёне бумагу. Типовой договор найма жилого помещения. Подпись мамы. Сумма: 40 000 рублей в месяц. Дата начала: полтора года назад.
Алёна быстро посчитала. Сорок тысяч умножить на восемнадцать месяцев. Семьсот двадцать тысяч рублей.
***
Она вышла из подъезда, села на лавочку и набрала маму.
— Алло, доченька! — Голос мамы был бодрый, весёлый. — А мы тут варенье варим, клубника пошла, такая крупная!
— Мам, я на квартире, — перебила её Алёна.
В трубке повисла тишина. Слышно было только, как где-то далеко лает собака.
— А... чего ты там делаешь? — Голос мамы дрогнул и стал тонким.
— С жильцами познакомилась. Хорошие ребята. Платят исправно. Сорок тысяч.
— Алёна, ты всё не так поняла! — тут же пошла в атаку мама. — Это мы... мы просто решили, чего квартире пустой стоять? Пыль только копится. А так — люди живут, присматривают.
— Мам, вы полтора года получаете сорок тысяч. — Алёна говорила медленно, чеканя каждое слово. — Я плачу ипотеку сорок пять. Я ем пустые макароны. Я два года не была в отпуске. У меня зимние сапоги клеем заклеены. А вы...
— Ну что ты начинаешь! — возмутилась мама. — Мы же откладываем! Это на чёрный день! Мы старики, нам страшно. Вдруг болезнь, вдруг что? А так у нас подушка безопасности.
— Подушка? — Алёна засмеялась, и это был страшный смех. — А я? Я для вас кто? Вы же видели, как я живу! Я приезжала к вам в заштопанной куртке! Ты мне, мам, на день рождения подарила носки и шоколадку, сказала «денег нет». А у вас в кубышке семьсот тысяч лежало?
— Не считай чужие деньги! — рявкнул в трубке папа. Видимо, слушал рядом. — Квартира на нас записана! Мы собственники! Имеем право распоряжаться своим имуществом как хотим! А ты дочь, должна помогать родителям, а не куски считать!
— Ах, на вас... — Алёна почувствовала, как внутри разливается холодная, злая ясность. — Хорошо. Я вас поняла.
Она нажала отбой.
***
Следующую неделю Алёна жила как робот. Работа, дом, сон. Эмоции выгорели. Осталась только голая математика.
Она пошла к юристу. Знакомый парень, одноклассник Костя.
— Ситуация сложная, — честно сказал Костя, изучив документы. — Квартира на родителях, они же собственники. Ипотека на тебе, ты основной заёмщик, они созаёмщики. Ты платишь — молодец. Перестанешь платить — банк начнёт обращать взыскание на предмет залога. Квартиру продадут, а если вырученных денег не хватит покрыть долг — остаток повиснет на всех троих. И кредитная история у всех испорчена.
— И что делать? — Алёна смотрела в стену.
— Можно попробовать через суд взыскать с них неосновательное обогащение — ты же вносила платежи за них фактически. Но это долго, затратно и отношения с родителями убьёт окончательно. Есть вариант проще. Договориться. Пусть подпишут нотариальное обязательство о дарении квартиры тебе после снятия обременения.
— Как договориться? Они считают, что правы. Они «родили и воспитали».
— А ты обозначь последствия. Если ты бросаешь платить, банк первым делом начнёт работать с ними — они же созаёмщики и собственники залогового имущества. Звонки, письма, потом суд, приставы. Им квартира дорога?
— Они её сдают. Им доход дорог.
— Вот именно.
***
Алёна не стала бросать платежи. Она поступила иначе.
В субботу она приехала на дачу. Без звонка.
Родители сидели на веранде, пили чай с баранками. Увидев дочь, мама засуетилась, но быстро надела маску обиженной добродетели.
— Явилась, — буркнул папа. — Совесть проснулась? Мать неделю с давлением лежит после твоего звонка.
— Давление — это плохо, — спокойно сказала Алёна, садясь за стол без приглашения. — А у меня, папа, не давление. У меня прозрение.
Она достала из сумки папку с бумагами.
— Значит, так. Я была у юриста. И в банке.
Мама напряглась, перестала жевать баранку.
— И что?
— Я больше не буду платить ипотеку просто так.
— Как это не будешь? — взвизгнула мама. — Ты с ума сошла? Квартиру отберут!
— Пусть отбирают. — Алёна пожала плечами. — Мне всё равно. Квартира не моя. Я два года плачу за чужое жильё, пока хозяева на мне зарабатывают. Надоело. Я молодая, себе ещё заработаю. А вы... ну, останетесь тут, на даче. Зимой печку топить будете.
— Ты родных родителей шантажируешь! — Папа стукнул кулаком по столу. — Мы тебя растили!
— Цифры, папа. — Алёна постучала пальцем по папке. — Только цифры. Вы с жильцов получаете сорок. Ипотека — сорок пять. Если я перестаю платить, вам придётся отдавать все арендные деньги банку и ещё пять тысяч докладывать из пенсий. И так пятнадцать лет. Готовы?
Родители переглянулись. Арифметика до них доходила медленно, но верно. Отдавать свои, уже привычные деньги банку — это было невыносимо.
— Чего ты хочешь? — спросила мама тихо. Глаза у неё стали злыми, колючими.
— Мы подписываем договор. Сейчас, у нотариуса. Я продолжаю гасить ипотеку. Вы продолжаете сдавать квартиру, но деньги от аренды переводите мне. Полностью. В счёт досрочного погашения. И подписываете нотариальное обязательство: после снятия обременения — дарите квартиру мне.
— Ты нас без копейки оставить хочешь! — заголосила мама. — А жить на что?
— На пенсию, — жёстко сказала Алёна. — Как все пенсионеры живут. И на даче огурчики растить. Вы же говорили, вам тут нравится.
— А деньги, что мы скопили? — жадно спросил папа.
— Оставьте себе. На лекарства. Я не претендую. Это ваша «подушка».
Она выдержала паузу.
— Но если откажетесь — я завтра же прекращаю платить. И буду ждать, пока банк придёт к вам с исполнительным листом. Выбор за вами.
***
К нотариусу поехали молча. В машине висела такая тишина, что звенело в ушах. Мама всю дорогу картинно держалась за сердце и пила корвалол прямо из пузырька. Папа смотрел в окно и бормотал что-то про неблагодарность.
Подписали.
Алёна вышла из нотариальной конторы, сжимая в руках свой экземпляр. Солнце светило ярко, по-летнему.
— Ну что, довольна? — спросила мама, стоя на крыльце. — Обобрала родителей? Теперь у тебя есть квартира. А семьи нет.
— Квартиры у меня пока нет, мам. Ещё платить и платить. — Алёна устало потёрла переносицу. — А семьи... Семьи не стало в тот момент, когда вы первые сорок тысяч в карман положили и промолчали, зная, что я до зарплаты на воде сижу.
Она поправила сумку на плече.
— Деньги от жильцов переводите мне на карту каждого пятого числа. Сами забирайте у них, мне ездить некогда. Если задержите хоть на день — я прекращаю платить банку. Обязательство помните.
— Не приедешь даже на день рождения? — крикнул ей вслед папа. — У матери юбилей скоро!
Алёна остановилась. Обернулась.
— Приеду. Если позовёте. Только подарок дорогой не ждите. Я теперь тоже коплю. На чёрный день.
Она пошла к метро, не оглядываясь. Дышать стало легче. Больно, конечно, где-то там, под рёбрами, словно кусок вырвали. Но зато теперь она точно знала: это её жизнь. И её правила.
Алёна достала телефон, зашла в приложение доставки.
«Сет роллов „Филадельфия". Добавить в корзину».
Оплатить.
Она улыбнулась. Впервые за два года едет домой не с мыслями о пустой гречке. И это было чертовски приятное чувство.