Телефон молчал уже третий вечер подряд.
Оля смотрела на часы — девять пятнадцать, девять двадцать — и ловила себя на том, что прислушивается. Ждёт знакомую мелодию, мамино «Алло, Олечка» с привычной интонацией. Но экран оставался тёмным.
Она набрала сама.
— Мам, привет. Ты чего не звонишь?
— Ой, устала сегодня. Прилегла пораньше. Всё нормально.
Голос звучал глуше обычного. Разговор закончился за три минуты — вместо привычных двадцати.
И тогда Оля решила: мать на неё обиделась.
На что — непонятно. Но что ещё могло объяснить это внезапное отчуждение?
Галина Петровна звонила дочери каждый вечер последние восемь лет — с тех пор как похоронила мужа. Сначала это была необходимость: не сойти с ума от тишины в опустевшей квартире. Потом стало чем-то вроде вечерней молитвы. Без этого разговора день казался незавершённым.
— Мам, ну что ты мне каждый вечер звонишь, я же не маленькая, — иногда ворчала Оля, когда звонок заставал её в неподходящий момент.
— А кому мне ещё звонить? Подругам? Так они сами названивают, не успеваю от них отбиться.
Это была правда. Галина Петровна дружила с тремя женщинами ещё со времён швейной фабрики, созванивались регулярно — обсуждали пенсии, болячки, детей. Но вечерний звонок дочери — это было про другое. Про связь. Про то, что ты кому-то нужна.
Оля привыкла к этим звонкам как к чему-то неизменному. Девять вечера — телефон оживает, на экране «Мама». Двадцать минут разговора ни о чём и обо всём сразу. Что купила в магазине, какая соседка опять ругалась с управляющей компанией, что показывали по телевизору. Иногда Оля слушала вполуха, помешивая что-то на плите или проверяя уроки у сына. Но сам факт звонка был важен: значит, мама в порядке.
И вот — тишина.
На четвёртый вечер Оля снова позвонила первой. Мать ответила, но разговор опять получился короткий, сухой.
— Как дела?
— Нормально.
— Что делала сегодня?
— По дому.
— А что по телевизору смотрела?
— Ерунду всякую.
Раньше Галина Петровна могла полчаса рассказывать, как выбирала в магазине творог и почему взяла не тот, что обычно. А тут — односложные ответы.
Оля чувствовала: мать будто отгораживается. Ставит стену там, где всегда была открытая дверь.
— Серёж, мать какая-то странная в последнее время, — пожаловалась она мужу. — Не звонит, разговаривает сухо. Я что-то не то сказала?
Сергей оторвался от телефона.
— Оль, может, у неё давление скачет? Вот и не до разговоров.
— Я спрашивала про здоровье. Говорит — всё нормально.
— Ну вот видишь.
Оля не видела. Она перебирала в памяти последние месяцы. Может, резкое что-то сказала? Не так отреагировала на какую-то новость? Забыла поздравить с чем-то важным?
Три недели назад был день рождения маминой подруги, тёти Нины. Оля не позвонила, хотя обычно поздравляла. Может, в этом дело?
Нет, глупость. Мать из-за такого не обиделась бы.
Или обиделась бы?
Галина Петровна всегда была человеком непростым. Могла молчать неделю из-за неосторожного слова, потом оттаивала сама, без объяснений. «Характер», — говорил покойный отец. Оля научилась выжидать.
Но сейчас ситуация была другой. Мать не просто молчала — она разговаривала, но через силу. И это было хуже любого молчания.
Прошло две недели. Оля звонила каждый вечер, получала свои три минуты сухого разговора — и злилась всё сильнее. Однажды не выдержала.
— Мам, ты на меня обиделась, что ли?
Пауза.
— С чего ты взяла?
— С того, что ты со мной разговариваешь как с чужой. Раньше сама звонила, всё рассказывала, а теперь слова не вытянешь.
— Олечка, ну что ты выдумываешь. Устаю просто. Возраст.
— Тебе шестьдесят два, мам. Не девяносто.
— Доживи до моих лет, потом поговорим.
Разговор закончился ничем. Оля бросила телефон на диван и разрыдалась. Сергей обнял её.
— Что случилось-то?
— Не знаю. Она меня отталкивает, а я не понимаю почему.
— Съезди к ней.
— Куда? Она скажет, что всё нормально, и я зря тряслась полтора часа в электричке.
Оля жила в пригороде, мать — в центре города, в той же двухкомнатной квартире, где Оля выросла. Сорок семь квадратных метров, третий этаж, хрущёвка шестьдесят восьмого года. Оля не раз предлагала матери переехать к ним, но Галина Петровна отказывалась.
— У вас своя жизнь, у меня своя. Я к себе привыкла.
Это «привыкла» означало многое. Привыкла к кухне, где всё под рукой. К соседям, с которыми можно перекинуться словом на лавочке. К поликлинике в пяти минутах ходьбы. К «Пятёрочке» во дворе.
Оля привыкла, что мать самостоятельная. Сама ходит за продуктами, сама платит за квартиру, сама записывается к врачам. Помощи не просит, только на День Победы намекает, что хорошо бы повидаться.
На исходе третьей недели Оля позвонила тёте Зине — маминой соседке по площадке.
— Тёть Зин, это Оля. Как там мама? Вы её видите?
— Вижу, конечно. Вчера на лестнице столкнулись, она из магазина шла.
— И как она вам показалась?
— Нормально. Только щурится всё время. Я ей говорю: Галь, ты чего глаза жмуришь? А она смеётся — привычка, говорит.
Оля насторожилась.
— Щурится?
— Ну да. И ходит осторожно стала. Медленно.
— Спасибо, тёть Зин.
Положила трубку и задумалась. Щурится. Ходит осторожно.
Может, и правда что-то со здоровьем?
Но ведь мать сказала — всё нормально. Значит, нормально?
Оля знала свою мать. Галина Петровна никогда не жаловалась. Когда три года назад прихватило сердце, она отлежалась дома, вызвала участкового — и только через неделю обмолвилась дочери между прочим:
— Я тут на кардиограмму записалась.
— Зачем?
— Врач посоветовала. После того случая.
— Какого случая?
И только тогда выяснилось.
Оля приехала к матери без предупреждения. Было воскресенье, Сергей остался с Костиком, а она с утра села в электричку.
Ключи от маминой квартиры у неё были с института, но она всегда звонила в дверь — из уважения к личному пространству. Позвонила и сейчас.
Ждала долго. Минуту, две. Уже хотела открыть своим ключом, когда за дверью послышались шаги.
— Кто там?
— Мам, это я.
Дверь открылась. Галина Петровна стояла на пороге и смотрела куда-то мимо Оли. Потом моргнула, сощурилась, вгляделась.
— Олечка? Ты чего приехала?
— В гости. Можно войти?
В квартире было темно. Шторы задёрнуты, в прихожей горела только маленькая лампочка над зеркалом. Оля потянулась к выключателю.
— Не надо, — быстро сказала мать. — Я так привыкла. Электричество экономлю.
Это было странно. Галина Петровна никогда не экономила на свете. Наоборот, любила, чтобы в квартире было светло, всегда ругала отца за привычку сидеть в полумраке.
Прошли на кухню. Здесь было чуть светлее — штора отодвинута, но и этого едва хватало, чтобы различить силуэты.
— Чай будешь? — спросила мать.
— Буду.
Галина Петровна включила чайник, достала чашки. Движения уверенные, привычные — всё знакомо на ощупь. Но когда потянулась за заваркой, рука прошла мимо банки. Второй раз — опять мимо. Только с третьей попытки нащупала.
— Мам.
— Что?
— Мам, что с глазами?
Галина Петровна замерла. Потом медленно опустилась на табуретку.
— Ты зачем приехала, Оля?
— Потому что ты не звонишь. Потому что разговариваешь со мной как с чужой. Потому что я места себе не нахожу, думаю, что тебя обидела.
— Ничем ты меня не обидела.
— Тогда что?
Мать молчала. Оля села напротив, взяла её за руки.
— Мам, пожалуйста. Скажи мне.
Галина Петровна вздохнула. Тяжело, глубоко — так вздыхают перед тем, как признаться в чём-то, что долго носили в себе.
— Зрение упало. Сильно.
Всё началось два месяца назад. Сначала Галина Петровна заметила, что буквы в газете расплываются. Списала на усталость, потом — на старые очки. Пошла к окулисту в поликлинику, тот посмотрел, покачал головой.
— Вам нужно в областную больницу, Галина Петровна. У вас серьёзные изменения.
— Какие изменения? У меня всю жизнь минус два.
— Это другое. Макулодистрофия. Сетчатка разрушается.
Она не сразу поняла, что это значит. Врач объяснил: центральное зрение будет падать, читать со временем станет невозможно, лица различать — тоже. Периферическое пока сохранится, но надолго ли — неизвестно.
В областной диагноз подтвердили. Предложили уколы — могут замедлить процесс. Каждый стоит около десяти тысяч рублей. Нужно раз в месяц, минимум год.
— А потом?
— Посмотрим.
Галина Петровна вышла из больницы и долго сидела на лавочке у входа. Не плакала — не умела. Просто сидела и думала.
Первая мысль: только не Оле. Дочь и так крутится с работой, с Костиком, с мужем. Зачем ей слепнущая мать на шее?
Вторая мысль: надо приспосабливаться.
Она начала приспосабливаться. Выучила квартиру наизусть — сколько шагов от двери до кухни, сколько от кухни до ванной. Переставила вещи на постоянные места и запомнила каждый предмет. Телевизор слушала, телефон — тоже.
Вот с телефоном было хуже всего.
— Я не вижу экран, Оля, — тихо сказала Галина Петровна. — Вечером вообще ничего не различаю. А номер твой искать — надо попадать по буквам, а они все сливаются в пятно.
— Почему ты не попросила меня звонить?
— А как попрошу? Скажу: дочка, я слепну, звони сама, потому что я набрать не в состоянии? Нет уж.
— Мам, это нормально — попросить о помощи.
— Для кого нормально? Я всю жизнь сама справлялась. С работой, с домом, с отцом твоим, когда он болел. Никого не просила, никому обузой не была.
— Ты мне не обуза.
— А кто тогда? Ты приехала в воскресенье, бросила семью, тряслась в электричке. Потому что я не звоню. А представь, что будет, когда я совсем ослепну?
— Мам, не говори так.
— А как говорить? Врачи сказали — процесс не остановить. Замедлить — может быть, если денег хватит. А так — год-два, и всё.
Оля почувствовала, как что-то сжалось внутри. Не от страха — от стыда. Месяц она обижалась на мать, придумывала причины, копила претензии. А мать в это время сидела одна в тёмной квартире и училась жить на ощупь.
— Почему ты не сказала сразу?
— Не хотела расстраивать. Думала — справлюсь.
— Мам. Я твоя дочь. Мне положено знать.
— А мне положено тебя защищать. От всего, что могу.
— От собственной болезни?
— От всего.
Они сидели в полутёмной кухне и молчали. Чайник давно остыл. Оля встала, налила свежий, принесла матери чашку, вложила в руки.
— Осторожно, горячий.
— Чувствую. — Галина Петровна слабо улыбнулась. — Я ещё многое чувствую. Ты думаешь, я в темноте живу, а я просто свет переношу плохо. Режет глаза.
— Тёть Зина сказала, что ты щуришься.
— Зина — известная сплетница. Небось уже всему дому разнесла.
— Она за тебя беспокоится.
— Пусть за своего мужа беспокоится, он опять на рыбалку без спроса уехал.
Оля улыбнулась. Вот она, мама — та самая, которая даже в трудной ситуации найдёт место для иронии.
— Давай разберёмся с телефоном, — сказала Оля. — Какой у тебя?
Галина Петровна достала старенький смартфон. Три года назад Оля подарила на юбилей, научила пользоваться. Тогда мать ещё видела нормально, даже освоила мессенджер, присылала фотографии цветов с дачи.
— Настрою тебе голосовой набор. Скажешь «позвонить Оле» — телефон сам наберёт.
— Это как в фантастических фильмах?
— Это давно обычное дело.
Оля копалась в настройках, мать сидела рядом и слушала. Периодически переспрашивала — не от непонимания, от недоверия. Как это — сказать телефону, и он послушается?
— Смотри. То есть слушай. — Оля поднесла телефон к губам. — Окей, Гугл, позвонить Оле.
Телефон пискнул: «Звоню Оле».
В кармане у Оли зазвонил её мобильный.
— Видишь? Работает.
— Чудеса, — изумилась Галина Петровна. — А он ещё что-нибудь может?
— Много чего. Погоду сказать, новости прочитать, напомнить про лекарства.
— Про лекарства не надо, я и так помню. А время узнать — пригодится. Часы на стене уже не вижу.
Оля настроила всё, что могла. Голосовой набор, крупный шрифт, высокую контрастность. Записала себя в избранное — чтобы можно было вызвать одной кнопкой.
— Эту кнопку найдёшь? Слева, внизу. Нажимаешь долго — и сразу я.
— Найду. Она выпуклая.
— Специально такую выбрала.
До вечера Оля переделала в квартире множество мелочей. Наклеила выпуклые метки на кнопки плиты — чтобы мать на ощупь различала режимы. Расставила специи в определённом порядке. Проверила свет везде — в ванной оказалась перегоревшая лампочка. Мать не заметила, потому что и так мылась в темноте.
— Ты как вообще тут справляешься одна?
— Привыкла.
— Мам, надо что-то решать. Может, буду приезжать чаще?
— Ты работаешь, Костик в школе. Не надо надрываться.
— А ты надрывалась всю жизнь.
— Это другое. Я мать, мне положено.
— А мне, значит, не положено?
Галина Петровна не нашлась что ответить.
Оля села рядом, взяла её за руку.
— Мам, давай договоримся. Я буду звонить каждый вечер. В девять, как раньше. Только теперь я — а не ты.
— Нечестно. Ты и так целый день крутишься.
— Абсолютно честно. Ты восемь лет мне звонила. Теперь моя очередь.
— Восемь лет — это не двадцать.
— Ты всю жизнь обо мне заботилась. Хватит отговорок.
Галина Петровна отвернулась. Оля знала — чтобы не показать лицо. Не плакать же при дочери.
— Ладно, — глухо сказала мать. — Звони, раз хочешь.
Оля уехала вечером. В электричке было почти пусто, она сидела у окна и думала о том, сколько не знала о своей матери. Не знала, что та так боится быть в тягость. Не знала, что готова терпеть что угодно — лишь бы не беспокоить. Не знала, что её гордая, самостоятельная мама, наверное, плачет по ночам от страха.
Или не плачет. Потому что всю жизнь держала себя в руках — и теперь тоже держит.
Когда Оля вернулась домой, было начало десятого. Костик уже спал, Сергей смотрел футбол.
— Ну как?
— Сейчас расскажу. Только сначала позвоню.
Набрала номер матери.
— Алло?
— Мам, это я. Доехала.
— Уже? Быстро.
— Электричка хорошая попалась.
— Ну и славно. — Голос матери звучал иначе. Теплее. — Олечка, я тут пробовала твою настройку. Работает.
— Конечно работает.
— Говорю «позвонить Оле» — и ты отвечаешь. Как волшебство.
— Это не волшебство, мам. Технологии.
— Для меня — волшебство. Я когда-то думала, такое только в книжках бывает. А теперь я, Галина Петровна, шестьдесят два года, разговариваю с телефоном как с живым.
Оля улыбнулась.
— Ты завтра ещё раз попробуй. И не стесняйся звонить. В любое время.
— Поняла, поняла. Не маленькая.
Они помолчали. Хорошее молчание — не тяжёлое, не обиженное. Две женщины, мать и дочь, молчали в телефонных трубках, и каждая знала, что другая — рядом.
— Спокойной ночи, — сказала Оля.
— Спокойной. Олечка?
— Да?
— Спасибо, что приехала.
На следующий день, ровно в девять вечера, у Оли зазвонил телефон. На экране — «Мама».
Она схватила трубку.
— Алло?
— Доченька. — Голос матери дрожал от радости. — Доченька, у меня получилось.
— Что получилось?
— Набрала тебя. Сама. Сказала телефону — и он позвонил. Представляешь?
— Представляю.
Оля стояла посреди кухни, прижимая телефон к уху, и чувствовала, как щиплет глаза. Сергей заглянул, вопросительно поднял бровь. Она махнула рукой — потом.
— Я теперь каждый вечер буду сама звонить, — продолжала мать. — Как раньше. Если получится.
— Получится, мам. Обязательно.
Они проговорили ещё полчаса — про соседей, про погоду, про то, что Костик опять принёс тройку по математике. Обычный разговор. Но Оля слушала каждое слово и думала: как же мало надо для счастья. Просто слышать голос матери в трубке. Знать, что она справляется.
Через неделю Оля записала мать на лечение по квоте — через знакомых нашла специалиста, который делал уколы по льготной программе. Очередь — три месяца, но это лучше, чем платить по десять тысяч за каждую процедуру.
Галина Петровна сначала отнекивалась.
— Мам, это не хлопоты. Это называется «дочь нашла способ помочь». Неужели откажешь мне в этой радости?
— Демагог ты, Ольга.
— В тебя.
Мать хмыкнула, но согласилась.
На приёмы ездили вместе. Оля брала отгул, сажала мать в такси, в очереди сидела рядом, заполняла документы. Галина Петровна ворчала, что не инвалид и сама может, — но в голосе было больше благодарности, чем раздражения.
— Первый укол сделали, — рассказывала Оля мужу вечером. — Сказали — должно замедлить процесс.
— И что, она будет видеть?
— Не как раньше. Но хотя бы не полная слепота.
— Уже хорошо.
Галина Петровна звонила каждый вечер. Иногда Оля опережала, но чаще мать успевала первой. У неё появилось что-то вроде соревнования с самой собой — набрать дочь до девяти.
— Привыкла, что могу, — объясняла она. — Раньше думала: всё, отзвонилась. А теперь снова есть зачем кнопки нажимать.
Она освоила ещё несколько команд. Научилась узнавать время, включать радио. Один раз случайно заказала доставку продуктов — перепутала приложения, но справилась, отменила заказ. Потом хвасталась дочери, что она теперь «продвинутый пользователь».
Оля смеялась и радовалась. И думала о том, сколько таких матерей — по всей стране, в каждом городе — сидят сейчас в своих квартирах и боятся попросить о помощи. Сколько дочерей обижаются на молчание, не подозревая, что за ним стоит не равнодушие, а страх. Страх оказаться ненужной. Быть в тягость. Отнять у детей время и силы.
А детям и в голову не приходит, что это время и силы — самое малое, что они могут дать.
Перед сном Оля написала матери сообщение. Крупными буквами, как теперь всегда.
«Мам, я тебя люблю».
Через минуту пришло голосовое.
— Я тебя тоже, доченька. Спокойной ночи.
Голос спокойный, даже сонный. Обычный вечер.
Но Оля знала: ничего обычного в этом нет. Это её мать — которая не сдалась. Которая научилась просить о помощи. Которая каждый вечер, несмотря ни на что, находит способ сказать дочери, что любит её.
И этого достаточно.