Николай I, волею случая ставший государем, полагал, что император вправе судить об искусстве, как обо всём прочем, ему подвластном. Собственно, он вызвал к себе художника, в адрес которого слово «гений» раздавалось со всех сторон, для вручения ему лаврового венка. Из рук самого Его Императорского Величия. Видимо, памятуя (чему его ещё Жуковский наставлял), что поэтов и художников, людей незаурядных, творческих, желательно привечать. Но то ли Карл Брюллов и впрямь подзадержался в пути. То ли настроение в день, когда художник предстал перед ним, было чем-то испорчено. Только про лавровый венок Николай Павлович не вспомнил.
Или Его Императорское Величие не захотел своими руками возложить венок на голову человека, который при встрече с ним и императрицей Александрой Фёдоровной отказался писать картину на тему «Взятие Казани». Огорчил государя, а ведь это было поистине царское предложение. Он даже самолично композицию исторического полотна обрисовал: «Напиши мне Иоанна Грозного с женой в русской избе на коленях перед образом, а в окне покажи взятие Казани». А гений в ответ попросил позволения написать вместо этого совсем другой сюжет — «Осада Пскова». Не пожелал исполнить просьбу того, кто наградил его орденом св. Анны III степени. Вишь ты, писать про Казань не пришлось ему по душе. Дерзок больно.
Венком тихий гнев венценосца не ограничился. Когда Императорская Академия художеств подала документы на присвоение Карлу Брюллову звания старшего профессора, она получила отказ. Для получения звания старшего профессора, следуя Положению, ему надлежало написать большую картину на тему, утверждённую Академией. Полотно «Последний день Помпеи», написанное по собственной инициативе художника, Положению не соответствовало. После чего Брюллов приступает к исполнению обязанностей младшего (2-й степени) профессора исторического класса Академии художеств и получает первых учеников, в числе которых А.Н. Мокрицкий, А.А. Агин, Я.Н. Авнатамов, В. Демидов.
Встреча с императорской четой прошла в июне. Пробежавший совсем не летний холодок между государем и Брюлловым был отмечен всеми. Но сегодня, исходя из того, что Николай I ранее имел намерение увенчать автора «Последнего дня Помпеи», пишут без зазрения совести, что царь венок на художника возложил. При этом забывают две проверенные временем истины. Первая — «Я слово дал, я слово взял! Я царь или не царь?» Вторая — «Обещать не значит жениться». Обещанное Николаем I исполнить взялась Академия художеств. Чествовали Брюллова в круглом зале Академии. Воспитанники громко кричали: «Да здравствует Брюллов!» Состоялось и возложение на него венка из лавра и мирта. Но государь имел к этому только то отношение, что академия именовалась «Императорской».
И вообще, если говорить о знаменательных встречах Брюллова тех дней, то следует отметить его встречу между 24 и 31 мая, куда раньше аудиенции у императора, с Н.В. Гоголем.
Тот ещё в августе 1834 года в «Арабесках» напечатал большую статью, трактующую «Последний день Помпеи» как великое явление в развитии искусства, где назвал картину «всемирным созданием», в котором «всё так мощно, так смело, так гармонично сведено в одно, как только это могло возникнуть в голове гения всеобщего».
«Кисть его, — писал он о Брюллове, — вмещает в себе ту поэзию, которую только чувствуешь и можешь узнать всегда: чувства наши всегда знают и видят даже отличительные признаки, но слова их никогда не расскажут. Колорит его так ярок, каким никогда почти не являлся прежде, его краски горят и мечутся в глаза. Они были бы нестерпимы, если бы явились у художника градусом ниже Брюллова, но у него они облечены в ту гармонию и дышат тою внутреннею музыкою, которой исполнены живые предметы природы».
Говоря торжественно-пафосным языком, восторженное отношение к Брюллову разделяло тогда всё передовое русское общество. Достаточно сказать, что Гоголь и Пушкин, Баратынский и Жуковский, Лермонтов и Белинский, Глинка и Герцен сочли нужным отозваться на рождение произведения отечественной живописи, большинство образов которого воплощает возвышенные чувства мужества, самоотверженности, любви.
Вообще-то говоря, можно видеть, что все герои реально пытаются что-то сделать, как-то защитить близких от неминуемой гибели. За одним исключением: только фигура художника остаётся спокойной, как скала. Эта странность своим философским содержанием, смею предположить, была особенно близка Пушкину.
Если отыскивать ключевую позицию, с которой Александр Сергеевич глядел на бытие в его историческом течении, то он ещё в 1825 году в письме Н.И. Гнедичу начертал свою знаменитую фразу-афоризм: «История народа принадлежит Поэту». Таково было кредо, выдвинутое Пушкиным для постижения прошлого и подразумевающее, что ни царь, ни народ — конечно, главные действующие лица истории — не могут осознать своей роли, своего места без Поэта-Пророка. Такого Художника-Пророка, «зреющего мир», Пушкин увидел в фигуре молодого художника на холсте Карла Брюллова.
Картина не оставила Пушкина равнодушным, и, придя в конце лета 1834 года с выставки домой, он под впечатлением от увиденного стал записывать рождающиеся строки:
Везувий зев открыл — дым хлынул клубом — пламя
Широко развилось, как боевое знамя.
Земля волнуется — с шатнувшихся колонн
Кумиры падают! Народ, гонимый страхом,
Под каменным дождём, под воспалённым прахом
Толпами, стар и млад, бежит из града вон.
А рядом по памяти набросал на листе бумаги одну из центральных групп полотна — двух мужчин, несущих старца отца. Можно вспомнить, что в своей статье Гоголь заострил внимание совсем на другой центральной фигурной композиции: на лежащей матери с обнажённой грудью — реально узнаваемой Юлии Самойловой. Он обстоятельно и с чувством живописал тогда её дышащую негою и силою грудь, которая обещала роскошь блаженства. О страстях любвеобильного Пушкина не писал разве что очень ленивый. Но он зарисовывает совсем не женскую фигуру. А Гоголь для словесной зарисовки избирает красивую женщину. Психология творчества всё же забавные этюды порой предлагает. Картина одна и та же. Однако каждый считывает с неё разное и воспринимает её по-разному.
Между прочим, стихотворные строки Александра Сергеевича были не единственными вызванными к жизни живописным произведением Брюллова.
Искусства мирные трофеи
Ты внёс в отеческую сень.
И был последний день Помпеи,
Для русской кисти первый день!
Это четверостишие получило даже бóльшую известность. Зачастую его автором называют поэта Евгения Баратынского. Хотя точности ради надо сказать, что «Экспромт» относится к числу приписываемых ему, так как прямых указаний на то, что он действительно принадлежит перу Евгения Абрамовича, нет. Ничего конкретного нельзя сказать, ни когда стихотворение написано. Предположительно называется 1636 год. Ни где оно написано. Одни числят его за Москвой, другие — за Петербургом. При этом идёт путаница между братьями: Александром и Павлом Демидовыми. Первый, напомню, был заказчиком картины, а второй в 1836 году женился на знаменитой роковой красавице Авроре Шернваль, и Баратынский несомненно у них бывал. И самое главное, немало тех, кто полагает, что само название «Последний день Помпеи» именно после появления «Искусства мирные трофеи…» успешно стало устойчивым выражением.
Тем не менее три факта несомненны: четверостишие реально существует, название картины дошло до наших дней именно как «Последний день Помпеи», и Баратынский несомненно картину Брюллова видел, тому есть подтверждение, разве что маленькое уточнение: Баратынский увидел «Последний день Помпеи» только в 1840 году, о чём написал в письме жене. По поводу остального желающие могут продолжать спорить.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 297. Судьба на склоне лет свела два одиночества с нелёгкой судьбой
Эссе 259. Он был из тех, кто по жизни вечно среди неудачников