Немного истории: строки поэта положили начало необычному стихотворному диспуту-диалогу Пушкина со святителем Филаретом Митрополитом Московским и Коломенским (в миру Василий Михайлович Дроздов). Дело обстояло так: когда в конце 1829 года «Дар напрасный, дар случайный…» был напечатан в «Северных цветах», добрая знакомая Пушкина Елизавета Михайловна Хитрово (дочь М. И. Кутузова) по собственной воле решила показать эти стихи митрополиту Филарету. Иерарх до принятия монашества начинал учителем поэзии, позже преподавал высшее красноречие и риторику, а забегая вперёд можно отметить, что в 1841 году он станет академиком по Отделению русского языка и словесности. Дело случая, но по материнской линии дед митрополита Филарета был протоиереем Богоявленской церкви, той самой, где Пушкин был крещён и записано его рождение.
По истечении некоторого времени, в начале 1830 года, опять же Хитрово передала теперь уже Пушкину ответ, тоже стихотворный, владыки Филарета (опубликованный в журнале «Звёздочка» без подписи).
Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога мне дана…
Он написан глубоко верующим человеком, не сомневающимся в своей цели и предназначении, сознающим, что всё в жизни человека исходит от него самого, свободы его воли, ответственности за свои поступки и их последствия.
Оставить такое без немедленного ответа Пушкин не счёл возможным. 19-ым января помечены его «Стансы», увидевшие свет в «Литературной газете».
В часы забав иль праздной скуки
Бывало, лире я моей
Вверял изнеженные звуки
Безумства, лени и страстей…
По внутрицерковной традиции послание митрополита Филарета расценивается как спасительная акция. Известна икона современного изографа Зинона, на которой изображён святитель Филарет, наставляющий сидящего напротив него Пушкина. Подобный сюжет изображён и на одной из икон в московском храме иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость». Это один из ряда житийных эпизодов находящейся там иконы святителя Филарета.
Но обратимся к заявленной ранее теме. Встреча с Кюхельбекером произошла на пути Пушкина из Михайловского в Петербург. Кюхельбекера перевозили из Шлиссельбургской крепости в Динабургскую (в Двинске). 20-летнюю каторгу по приговору первоначально ему заменили крепостью. (Позже, в 1835 году, наказание смягчили, отправили жить на поселении в Восточной Сибири, где он и умер совершенно слепым, проведя 20 лет в тюрьме и ссылке. Пожалуй, из всех пушкинских друзей его судьба была самой трагической).
Известно, что Пушкин был с Кюхельбекером в переписке, посылал ему через родных книги и даже пытался печатать его произведения, хотя и понимал, что литератором Кюхля был, мягко говоря, средним. Он вообще был из тех, кто по жизни вечно среди неудачников. Как в таких случаях говорят, человек хороший, но сделать что-то — лучше не просить. В тайное общество Кюхельбекера приняли за несколько дней до декабрьского восстания. 14 декабря он находился на Петровской (Сенатской) площади. И вёл себя там, как сказал бы Пушкин, кюхельбекерно: командовал солдатами, которые его не слушались, решительно и бессмысленно размахивал саблей и, наконец, целился из пистолета в брата царя, великого князя Михаила, и ещё в одного генерала, но в обоих случаях пистолет дал осечку.
После разгрома восстания ему месяц удавалось скрываться в попыткепредпринять побег за границу. Однако побег, как всё и всегда у родственника военного министра Барклая-де-Толли и друга Грибоедова, оказался неудачным: из-за собственной неосторожности он был схвачен в Варшаве. Однако всё это послужило поводом, чтобы признать Кюхельбекера особо опасным преступником и приговорить к смертной казни, впоследствии заменённой на сидение в крепости.
Рассказ Пушкина о случайной встрече друзей-одноклассников, ставшей последней в их жизни, хорошо известен (зачастую, правда, в усечённом виде — воспроизводятся лишь последние 6 фраз). Но описание встречи сохранилось и с другой, противоположной, стороны: в рапорте фельдъегеря, вёзшего Кюхельбекера. И тут интересно сравнить:
«Господину дежурному генералу Главного Штаба, е. и. в. генерал-адъютанту и кавалеру Потапову.
Фельдъегеря Подгорного
Рапорт
Отправлен я был сего месяца 12 числа в г. Динабург с государственными преступниками, и на пути, приехав на станцию Залазы, вдруг бросился к преступнику Кюхельбекеру ехавший из Новоржева в С.-Петербург некто г. Пушкин и начал после поцелуев с ним разговаривать. Я, видя сие, наипоспешнейше отправил как первого, так и тех двух за полверсты от станции, дабы не дать им разговаривать, а сам остался для написания подорожной и заплаты прогонов. Но г. Пушкин просил меня дать Кюхельбекеру денег; я в сём ему отказал. Тогда он, г. Пушкин, кричал и, угрожая мне, говорил, что по прибытии в С.-Петербург в ту же минуту доложу его императорскому величеству как за недопущение распроститься с другом, так и дать ему на дорогу денег; сверх того, не премину также сказать и генерал-адъютанту Бенкендорфу. Сам же г. Пушкин между прочими угрозами объявил мне, что он посажен был в крепость и потом выпущен, почему я ещё более препятствовал иметь ему сношение с арестантом; а преступник Кюхельбекер мне сказал: это тот Пушкин, который сочиняет.
28 октября 1827 г.»
До «е. и. в.» сей случай вряд ли, думаю, дошёл. А вот генерал-адъютант Бенкендорф наверняка был с рапортом ознакомлен. И, смею думать, эпизод стал очередным поводом занудной выволочки. Так и видится картина: Бенкендорф сидит за своим столом, а напротив стоит понурый Пушкин. И на весь кабинет раздаётся: «По какому праву позволили себе поминать всуе имя его императорского величества в связи с государственным преступником? И зачем было ссылаться на меня? Как можно так недостойно вести себя благородному русскому дворянину перед служивым человеком? Непристойное поведение! А ведь вы государю обещали! Ещё раз повторю: соблаговолите вести себя достойно, чай не мальчик уже».
Сказать, что Пушкин воспроизвёл дорожную сцену ложно — будет несправедливо. Но и признать, что он изложил всё и исключительно точно — язык не поворачивается. Не ложь, но и не правда — скорее, полуправда. И это ведь не литературный текст, а всего лишь запись в личном дневнике. Можно ли в таком случае всегда и во всём доверять тексту художественного произведения, при создании которого автор не исходит из цели фотографической точности изображаемых событий?
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—258) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 190. Признать, что характеристика дана отправляемому в ссылку, очень трудно