Дорога домой, несмотря на все расчеты Альберта, показалась мне бесконечно долгой. Каждый километр отдалял от суетного, чужого города и приближал к самому главному — к сыну, к Лизе, застенчиво выглядывающей из окна больницы с дочкой на руках, к той крошечной тайне, которую мне еще только предстояло разгадать. Сердце ныло от нетерпения, будто большая птица билась внутри грудной клетки, рвалась на волю.
Альберт, будто чувствуя мое состояние, развлекал меня как мог. Под аккомпанемент равномерного гула двигателя и мелькания за окном спящих под снегом полей, он «сдал все секреты без пыток», как сам выразился.
Оказалось, он, вернее, они с Сашей и Борисом, уже успели на совете «высоких договаривающихся сторон» составить целую программу по благоустройству моей «Счастливой жизни». Не просто туалет теплый, а с какой-то «умной» системой подачи воды, о которой я и понятия не имела. Не просто насос, а с автоматикой, чтобы вода сама, как в городской квартире, бежала из крана. Детскую площадку для Аленки, с горкой, качелями и песочницей, начертили уже чуть ли не в масштабе. Слушала я его, а сама мысленно прикидывала смету. Суммы кружили голову, но он махал рукой: «Часть материалов свои, старые запасы, часть купим, работа — наши руки. Не твое дело, Клаудия! Успокойся! Это дело мужчин.
- Ну кулибины! — думала я, глядя на его профиль, освещенный светом фар. — Вот артист! Пусть лучше туалеты рассчитывает, чем по казино шастает. А то патронов не напасешься, чтоб отбивать такого соседа от соблазнов…
Приехали мы, как и «профЭссор» рассчитал, ровно в шесть вечера. Останавливались лишь на короткие минуты — заправиться, размяться. Ели прямо в машине. Я, предвидя долгую дорогу, напекла пирожков с капустой и мясом, наготовила бутербродов с домашней колбасой, заварила большой термос душистого чая с веточками смородины и мяты. Кормила его, водителя, с руки, как птенца. Он кушал с таким простым, детским удовольствием, причмокивая и улыбаясь, что на душе становилось светло и спокойно. Он улыбался почти беспрестанно уже несколько дней. «Может, нерв лицевой заклинило? — шутливо тревожилась я про себя. — Надо показать врачам. Подозрительно все это.»
А эти слова… Эти бесцеремонно вкрапляемые в речь «наш сын», «наши девочки», «внучка»… Они уже не кололи, а согревали, но одновременно и пугали своей безоговорочностью. Словно пропуск в какую-то новую реальность, где границы стерлись. «Что еще эти конспираторы-кулибины насекретничали? — ловила я себя на мысли. — Вот просто отец родной и дед заслуженный. Никаких тебе вопросов.»
Саша ждал нас у распахнутой двери своей скромной квартиры. От него пахло домашним супом и тревожной, счастливой усталостью.
- Сынок! Поздравляю! — выдохнула я, обнимая его крепко, чувствуя, как он стал еще шире в плечах, еще взрослее. — Как там наши? Ты Лизоньке передал передачу?
- Мам, Львович! Все в порядке. Я ей бульон куриный отвез, картошечки с котлетой, как просила. Все видел. Аленка такая… — глаза его, обычно такие серьезные, сияли счастьем, рот расплылся в блаженной, глуповатой улыбке.
- Это ж второй этаж ! Как ты ее мог рассмотреть?— не поверила я.
- Мам, я рассмотрел! — стоял на своем молодой отец. — Вы проходите, замерзли ж, устали,я вас кормить буду.
- Саш, давай я пока накрою, стол соберу, а вы машину разгрузите? — предложила я, ступая в комнату. — Там мороз, а в машине продукты.
Пока мужчины ходили за сумками, я прошла на кухню, чистота. Заглянула в комнаты, тоже чисто. Навел идеальный порядок сын везде. У них и было всегда чисто. Лиза прекрасная хозяйка.
Принялась греть суп, картошку, котлеты, доставать хлеб. И замерла, прикоснувшись к батарее. Она была чуть теплой, едва живой. В квартире висел холодок, пробирающий до костей. Термометр в комнате показывал 18 градусов. Сердце упало.
- Саш, как тут жить-то можно? — спросила я, когда они внесли последнюю сумку. — Ребенка ж застудите!
Мам, котельная на угле, его экономят, — вздохнул сын, потирая замерзшие руки. — Но у нас есть два обогревателя, включим.
- Нет! — решительно покачала головой я. — Так дело не пойдет. А может… ко мне? К нам в деревню?
- Мам, ну как? Как с малышкой ехать? — сомнение отразилось на его лице.
- Саш, у меня в машине печка — огонь, — уверенно вступил в разговор Альберт, ставя на пол тяжелый ящик с продуктами. — Мы с мамой ехали без курток и не замерзли. Если Лиза согласится, довезем нашу принцессу в тепле и комфорте. И мама права. В таком холоде и ребенка купать проблематично, и пеленки не высушить. У вас в доме — печь. Там тепло.
Сын молча смотрел то на меня, то на Альберта, и я видела, как в его глазах борются страх перед переездом с новорожденной и трезвый расчет.
- Ну не знаю… Хотя… — он сдался. — Согласен, в доме теплее. И я отпуск на месяц взял. Можем пожить, а там видно будет.
- Вот и решили! — подвела я жирную, материнскую черту. — А с Лизой я сама договорюсь. Значит так! Вещи несите и за стол, пока не остыло.
- Клаудия, а может, коляску, кроватку и все объемное оставим пока в машине? — осторожно предложил Альберт. — Только самое необходимое на выписку принесем?
- А вдруг украдут? — испугалась я, городская паранойя еще не отпустила. Сейчас время неспокойное.
- Мам, мы в гараж моей машины поставим, — успокоил Саша. — Мою все знают, не тронут. У нас тут спокойно. Охраняют гаражи.
Так и сделали. Долгий вечер за столом пролетел в разговорах, планах, смехе. Дом, мой дом, уже маячил на горизонте не просто как укрытие, а как настоящая крепость, куда мы должны были доставить наше самое ценное сокровище.
На следующий день мы поехали к девочкам с огромной сумкой, полной домашней еды, фруктов и моим письмом. Я вложила в конверт не только слова, но и всю свою надежду, тепло печки, простор комнат и тишину заснеженного поля за окном. Лиза, бледная, усталая, но светящаяся изнутри, прочитала и просто кивнула, прижав конверт к груди. «Согласна, мама.» - написала ответ нам.
Через пять дней, морозным утром, мы стояли у дверей роддома с двумя букетами роз и, купленными Альбертом по наводке Лили («Это теперь классика, Клава, без цветов, конфет и ш@ мпанского выписку не оформляют!»). Когда дверь открылась и на пороге появилась Лиза, закутанная в пуховый платок, и Саша в его крепких руках, в облаке белого кружевного конверта, лежал крошечный сверточек, — у меня перехватило дыхание. Потом хлынули слезы. Неудержимые, горячие, смывающие всю усталость, все тревоги. Я обнимала невестку, целовала ее холодную щеку, а потом заглянула в личико внучки.
Прав был Саша. Она была не просто красивой. Она была чудом. Крошечный носик-пуговка, пухлые губки, и уже явные, темные ресницы на закрытых веках. Свои. Кровинка. Самая лучшая на свете.
- Саша, везееем! Аккуратно! — скомандовал Альберт, превратившись в самого ответственного шофера в мире. Мы укутали Лизу с ребенком в машине так, что остались лишь щелочки для дыхания. Саша на своей машине ехал следом, как кортеж безопасности.
Дорога домой была быстрой. Домой всегда дорога короче кажется. Тишина в салоне нарушалась лишь ровным гулом мотора и редким кряхтеньем Аленки, которая, слава Богу, почти всю дорогу проспала в своем королевском коконе из одеял, пледов, тоже купленных «по совету знающих людей». Я сидела впереди, рядом с Альбертом, и периодически поворачивалась к Лизе, держала ее руку. Мы молчали. Все было сказано.
Дом наш, «Счастливая жизнь», встретил нас не просто теплом — он встретил нас жизнью. На пороге, уже сгорая от нетерпения, стояли Вера и Борис. Стол почти накрыт, осталось поставить горячее.
Как и положено по старинному русскому обычаю, который тут же вспомнила Вера, мы «обмыли» новорожденную. Но сначала — настоящее таинство первого купания дома. Я кипятила воду, Вера готовила травы, Лиза, еще слабая, наблюдала за всем, мужчины в это время с важным видом инженеров-сборщиков возились с инструкцией к кроватке и коляске.
А коляска… Это было нечто. Та самая, немецкая, про которую я читала когда-то в журналах с завистью. Плетеная люлька, похожая на сказочную колыбель, огромные, на колеса, способные пройти по любым нашим дорогам, и целый «гардероб» на разные сезоны, летний вариант. И вещи… Коробки с крошечными распашонками, чепчиками, комбинезончиками. Лили, спасибо ей, подняла на уши всех своих знакомых, и половина вещей оказалась дизайнерскими, европейскими. «Для нашей принцессы — только самое лучшее!» — сказала тогда Полина Никандровна, и я не стала спорить.
Вечером, когда Вера и Борис, накормленные московскими деликатесами и напоенные чаем с блинами, конфетами уехали, а молодые родители, убаюкав Аленку, затихли в своей комнате, мы с Альбертом остались вдвоем на кухне. Тишина была особенной, наполненной — тихим посапыванием за стеной, потрескиванием дров в печи, нашим усталым, но счастливым молчанием. Мы мыли посуду, он вытирал. Без лишних слов.
- Все, — тихо сказала я, ставя последнюю тарелку на полку. — Можно выдохнуть.
Он кивнул, глядя в темное окно, за которым медленно падал мягкий, пушистый снег.
- Теперь — Новый год, — так же тихо ответил он. — Рождество. Крещение. Жизнь, Клава. Просто жизнь.
И в этих простых словах было все: и обещание, и надежда, и тихая, непоколебимая уверенность в том, что все главные трудности — позади, а впереди — только эта жизнь. Наша общая, шумная, непредсказуемая и бесконечно дорогая «Счастливая жизнь».