Жили мы с Петром ладно, как говорится, душа в душу. Дом справный, детишки здоровые, холодильник полный. А холодильник, он ведь что? Он душа семьи.
По холодильнику сразу видать, как люди живут, чем дышат, к чему стремятся. У нас там все как у людей, колбаска докторская, сыр, холодец домашний. Я его по маминому рецепту варю, с чесночком, чтоб на срезе дрожал, как девка на первом свидании.
Котлеты там лежали, сосиски для детворы, молоко настоящее. Не эта водичка подкрашенная, что в магазинах теперь продают, а от бабы Клавы из деревни, жирное, с пенкой.
И надо же было случиться такому, позвонила Тина, Петра сестра, и голосом таким сладким, будто вареньем намазанным, пропела в трубку:
- Сонечка, милая, мы с Борей к вам на недельку приедем отдохнуть, воздухом подышать, от суеты городской отвлечься.
Я тогда еще не знала, что эта неделька обернется для меня испытанием похлеще любой болезни.
Приехали они под вечер, когда солнце уже садилось за дальний лес, а небо наливалось особенным багрянцем, какой бывает только в августе, когда лето прощается с землей, а по ночам уже тянет холодком.
Тина выпорхнула из машины вся такая воздушная, в каком-то балахоне льняном, на шее бусы деревянные гремят, волосы в пучок собраны.
А лицо постное, будто три дня не евши. За ней Борис вылез, мужик видный, только отощавший как-то, скулы торчат, глаза голодные, затравленные.
- Ой, Сонечка, какой у вас воздух! - Тина принялась втягивать носом. - Чувствуешь, Боря, какая прана! Какие вибрации! Это тебе не город с его токсинами.
Петр сестру обнял, повел в дом, а я на Бориса гляжу, он на веранде замер, принюхивается. А там как раз котлетами пахло, я для гостей старалась, нажарила полную сковородку.
- Это что, мясо? - спросил он сипло.
- Мясо, - ответила я, - котлетки домашние, с хлебушком, с лучком.
Он сглотнул тяжело и отвернулся.
За ужином выяснилось страшное. Тина с Борисом на какой-то особой системе питания, про которую я сроду не слыхивала. Они сидели перед полными тарелками и смотрели на мои котлеты, как на отраву.
- Понимаешь, Сонечка, - заговорила Тина голосом терпеливой учительницы, объясняющей двоечнику таблицу умножения, - мы с Борисом уже полтора года не употребляем тру??? пятину. Мясо - это мертвая плоть, это страдание живых существ, это энергия смерти. Ты ведь не хочешь, чтобы твои дети питались энергией смерти?
Дети, Машка и Ванька, уплетали котлеты за обе щеки и на тетку смотрели, как на блаженную.
- А что же вы едите? - спросила я осторожно.
И тут Тина развернулась во всю ширь. Она говорила про осознанность, про чистую энергию, про щелочной баланс, про живую воду и мертвую воду, про какие-то чакры, которые забиваются от неправильной пищи. Борис сидел рядом и кивал, хотя по глазам его голодным было видно, что он бы сейчас эту котлету вместе с тарелкой съел.
На следующее утро началось.
Я проснулась от грохота на кухне и выскочила туда, на ходу запахивая халат. Тина стояла перед раскрытым холодильником, и лицо ее выражало такой ужас, будто она там человеческие останки обнаружила.
- Соня! - закричала она. - Соня, как вы можете это есть?! Это же яд! Чистый яд! Посмотри, что вы кладете в свои тела!
И она стала выкладывать на стол все подряд: колбасу, сыр, сосиски, молоко, мой холодец выволокла, он стоял в миске, красивый, янтарный, с дрожащей горкой сверху. Она поставила его с таким видом, будто это помои.
- Тина, это наш дом и наш холодильник. Мы едим то, что нам нравится.
- Но ты же вредишь Пете! - взвизгнула она. - Ты вредишь моему брату! Ты его кормишь ядом, ты сокращаешь ему жизнь!
Петр появился в дверях, заспанный, в трусах и майке.
- Что за шум, девки?
- Петенька! - Тина кинулась к нему. - Петенька, родной, я тебя спасу! Я выведу из тебя все эти шлаки, ты даже не представляешь, как тебе станет легко!
Петр посмотрел на меня, на сестру, на разоренный холодильник и сказал:
- Тин, отстань со своей ерундой.
И ушел.
А Тина, ничуть не смутившись, продолжила свое черное дело. К обеду половина продуктов была выброшена. Зато в холодильнике появились пучки какой-то травы, похожей на ботву, коробки с чем-то коричневым под названием «тофу» и пакеты с зеленой жижей, которую Тина называла «смузи».
Но это было не самое страшное. Самое страшное она приволокла к вечеру - банку трехлитровую, а в банке плавало что-то склизкое, желтоватое, похожее на медузу.
- Это комбуча! - торжественно объявила Тина. - Чайный гриб. Он будет очищать ваше пространство.
Машка заглянула в банку, завопила и убежала. Ванька долго смотрел и спросил:
- Мам, а он живой? А он ночью не вылезет?
Тина водрузила банку на самое видное место и каждый день поила нас мутной жидкостью из-под этого гриба. От нее во рту оставался вкус грязных носков.
Дети боялись заходить на кухню. Машка плакала, просила хотя бы бутерброд с колбасой. Ванька голодал молча, как партизан, только ночью пробирался к буфету и таскал сухари. Я не выдержала, пошла к Петру.
- Наведи порядок! Это твоя сестра, ты с ней и разбирайся!
А он только посмеивался:
- Да брось ты, Сонь, это ж Тинка. Она всю жизнь такая, то йогой увлекается, то медитациями, то вот теперь травой питается. Через несколько дней уедет, все забудется.
- Через несколько дней твои дети с голоду помрут!
Но он только отмахнулся.
Тогда я сделала ход конем. Съездила к матери и привезла второй холодильник. Старенький он был, еще советский, гудел как трактор, но работал исправно. Поставила его в чулане, загрузила туда все, что положено в нормальном холодильнике лежать. Дети ко мне бегали тайком, как в партизанский отряд, и я их кормила по-человечески.
А потом случилось то, что должно было случиться.
Разбудил меня среди ночи странный звук. Такое мерное чавканье, сочное, жадное. Я встала, прокралась на кухню, приоткрыла дверь и застыла.
Борис сидел за столом в одних трусах. Перед ним стояла сковородка с сосисками, которые я вечером пожарила для детей. Он ел. Да что там ел, он пожирал их с такой страстью, с каким остервенением голодный волк рвет добычу. Сок тек по подбородку, глаза закатились от блаженства, он стонал, мычал, причмокивал.
Я не выдержала и захохотала. Громко, в голос. Борис подскочил, выронил сосиску, заметался, не зная куда деваться. А я все смеялась, не могла остановиться.
На шум сбежались все - Петр, дети, последней выплыла бледная Тина в ночной рубашке. Она увидела мужа, увидела сковородку с сосисками и схватилась за сердце.
- Боря! - выдохнула она. - Боря, что ты делаешь?
- Ем, - сказал Борис.
И в этом простом слове было столько облегчения, столько правды, столько освобождения.
- Это она! - Тина вскинула руку, указывая на меня. - Это она тебя совратила! Она нарочно, нарочно оставила сосиски, чтобы сбить тебя с пути! Полтора года трудов насмарку!
- Тина, - сказал Борис голосом человека, принявшего решение, - я больше не буду есть траву. Хватит с меня.
Он подошел к моему холодильнику, достал молоко, настоящее, коровье, налил полный стакан и выпил залпом. Потом взял котлету и откусил, большим таким куском.
Тина зашаталась. Я думала - сейчас рухнет. Подхватила ее, усадила на стул, воды дала. Она сидела белая, с трясущимися губами, и смотрела на мужа, как на предателя.
- Что ж ты плачешь-то? - спросила я. - Есть хочешь?
Она промолчала, но я все поняла по ее глазам.
Пожарила омлет с помидорами, с сыром, с зеленью. Поставила перед ней тарелку. И Тина, Тина с ее праной, вибрациями и чакрами, набросилась на этот омлет так, будто неделю не ела. Да она и не ела, считай. Ростками одними питалась да смузи этим зеленым.
- Господи, - простонала она, - как вкусно. Как же вкусно...
И заплакала. Я села рядом, обняла ее, Петр рядом ухмылялся.
- Ну вот, - сказал он, - приехали.
До конца пребывания у нас Тина с Борисом ели, как нормальные люди. Холодец мой распробовали, нахваливали. Котлеты уплетали за обе щеки, даже сало попробовали, от которого прежде шарахались как от чумы.
Чайный гриб я тихонько вынесла за сарай и вылила. Туда ему и дорога. Когда они уезжали, Тина обняла меня крепко-крепко и шепнула на ухо:
- Спасибо тебе, Сонечка.
Я смотрела вслед их машине и думала, вот ведь как бывает. Человек сам себя загонит в угол, сам на себя наденет оковы, а потом мается, страдает и думает, что это и есть правильная жизнь. А ведь счастье, оно простое. Оно в запахе свежего хлеба, в тепле домашнего очага, в миске горячего супа после морозного дня. В том, чтобы есть, когда ты голоден, пить, когда есть жажда, и не мучить себя придуманными правилами.
Мать моя говорила:
- Живи просто - проживешь лет до ста. Подписывайтесь на канал, чтобы видеть новые рассказы автора ❤️ЧИТАТЬ ДОБРОЕ👇