Мы вернулись на дачу Альберта уже затемно. Воздух был морозным, хрустальным, и каждый выдох превращался в маленькое облачко, тающее в черноте неба. Над верхушками сосен висела полная, точно намалеванная маслом луна-блин, а вокруг нее рассыпались яркие, немерцающие звезды — такие четкие, будто их только что протерли до блеска. Снег под ногами скрипел особенным, праздничным скрипом и искрился в лунном свете, как рассыпанная слюда. В этой тишине, нарушаемой только нашим дыханием и хрустом снега, мысли текли сами собой.
Я вспомнила наши бесконечные посиделки в «Счастливой жизни», в «Медвежьем углу». Вспомнила, как сосед — нынешний хозяин этой сказочной дачи — провожал меня до ворот или я его, и он подолгу топтался на одном месте, утрамбовывая снег своими здоровенными валенками, словно не в силах найти слова для прощания. Он там, в деревне, был совсем другим. Застенчивым, немного неуклюжим, с постоянной, глубокой виной в глазах, которую я тогда не понимала. Теперь-то я знала причину. Да и на чужой, моей территории он чувствовал себя не в своей тарелке. А здесь… Здесь он был хозяином. Почти уверенным в себе, раскованным, тем самым Бертом, которого обожали его друзья. Почти. Потому что я ловила на себе его взгляд — внимательный, немного тревожный, — и чувствовала: внутри у него что-то кипит, что-то важное осталось невысказанным.
«Вот только не…» — всплыли в памяти лукавые слова Полины Никандровны про влюбленность. Сердце екнуло. «Тоже мне… пацан! — мысленно отмахнулась я, стараясь погасить внезапную теплую волну, подступившую к горлу. — Да и я… Нет! Мы из разных миров. Это просто благодарность. Привычка. Мы ж… почти как космонавты на орбитальной станции жили несколько месяцев. Почти одни. Только он, я да мое хозяйство. У нас же все по графику, по расписанию…»
- Клаудия! О чем задумалась? — его голос вырвал меня из плена кружащихся мыслей.
Я вздрогнула, будто пойманная на чем-то.
- Да так! Про завтрашний суд. И Лиза… волнуюсь. Срок подходит, а я тут застряла, — сказала первое, что пришло в голову, кроме правды.
Завтра все будет нормально, — его рука легла мне на плечо, тяжело и ободряюще. — Ты и сегодня волновалась, а видишь… Я ж говорил! Меня надо слушать… иногда. - Он усмехнулся, и в свете луны его зубы блеснули белизной. - А Лиза… там Саша. Он у нас умный, надежный. Если что, позвонит. Я ему дал все телефоны. Еще тогда… — он вдруг опустил глаза в снег, замолчав.
- Конспираторы! — фыркнула я, но в душе потеплело от этой заботы. — И прав ты. Хорошие люди твои соседи. Не ожидала. Такие простые. Ладно! Пошли спать! Завтра трудный день. Кто первый в душ?
- Ты. А я тебе чай сделаю. Потом сам обмоюсь, а то дымом пропах как смоляной бочонок. И не волнуйся, все завтра… я ж с тобой! И Жорж… он еще та акула. Пиранья юриспруденции! Вцепится — не оторвешь.
- Ну… буду спать спокойно, раз такие защитники рядом ! — улыбнулась я, и это была чистая правда.
Дом встретил нас спящим, натопленным теплом и тихим потрескиванием остывающих в печи поленьев. После душа, смывшего городскую пыль и нервное напряжение, я пила душистый чай с мятой, который он принес в постель. От него пахло дымом, лесом и чем-то бесконечно надежным. Засыпала быстро, убаюканная гаммой впечатлений прошедшего дня, и сон был глубоким, без сновидений.
Утром он снова кормил меня завтраком — омлет с зеленью, душистый хлеб, домашнее варенье, кофе и ...конфеты.
- Вот точно привыкну к безделью, к барской жизни, — думала я, с удовольствием отламывая хрустящую корочку. — Обленюсь окончательно!
Суд. Само слово уже леденило душу, сжимало желудок в тугой комок. Хотя, казалось бы, бояться нечего — мы были потерпевшими, а не обвиняемыми. Но атмосфера официального здания с высокими потолками, гулкими коридорами и строгими табличками на дверях давила сама по себе.
Когда меня пригласили в зал, первое, что бросилось в глаза — он был почти пуст. Родственников подсудимых не было. Только судья за своим возвышением, молодая женщина-прокурор с бесстрастным лицом, Жорж, деловито раскладывающий папки, и Альберт, сидевший в первом ряду и кивнувший мне, когда я вошла. И они. Четверо тех самых «быков». Их охраняли два конвоира в синей форме.
Те бравые парни, что терроризировали нас, выглядели сегодня совсем иначе. Словно воздушные шары, из которых выпустили часть воздуха. Сидели ссутулившись, плечи подали вперед, головы втянули. Глаза, блуждающие по залу, нашли меня и застыли — в них не было ни злобы, ни наглости, только тупая, животная мольба о пощаде. Да, кому же охота на зону? Они были королями, так им хотелось, пока не столкнулись с «гранатой», миной на капоте и решительным видом тетки с карабином.
Мне задавали вопросы. Судья — сухо, уточняя детали. Прокурор — более жестко, пытаясь выявить малейшие нестыковки. Жорж — мягко, направляя и помогая сформулировать. Я рассказывала все так же, как и в кабинете следователя — четко, последовательно, опуская, конечно, «лишние» подробности. Когда речь зашла о «мине» и «гранате», судья, мужчина лет пятидесяти с седыми висками, поднес руку ко рту, изображая кашель, но я заметила, как дрогнули уголки его глаз. Прокурор опустила голову, делая пометки, но плечи ее слегка вздрагивали. Муляжи, благо, лежали на столе вещдоков — безобидные, но очень убедительные копии, окончательно снимавшие с нас любые подозрения в превышении самообороны.
После заседания, которое прошло на удивление быстро, мы втроем вышли на морозный воздух, и я почувствовала, как с плеч свалилась тонна напряжения.
- Ресторан! — объявил Жорж, потирая руки. — Надо отметить начало конца этого дела! Я проголодался.
Я робко предложила обед дома, но противостоять заговорческим взглядам двух мужчин, да еще безоружная, было бесполезно.
За обедом в уютном, не пафосном месте Жорж, с аппетитом поедая борщ, (это его любимое первое) небрежно бросил: «После приговора можно будет с них же взыскать и расходы на адвоката. Так что твое присутствие здесь, Клавдия Степановна, просто необходимо! Вот просто жизненно важно!»
Я отложила вилку и посмотрела то на него, то на Альберта, который внезапно увлекся изучением рисунка на скатерти. В голове щелкнуло.
- У меня возникли серьезные подозрения о сговоре, — сказала я медленно. — Ну не даром же вы друзья с пеленок? Да еще и такие… изобретательные. Вернее, один изобретал, а другой юридической базой обеспечивал.
Жорж лишь беззлобно рассмеялся, а Альберт поднял на меня виноватый взгляд.
- Клаудия! ... ну что ты…-
- Вот если я опять окажусь права, — продолжила я, чувствуя, как закипает смесь из обиды, неловкости и странной нежности, — то… то я просто перестану с тобой общаться. Совсем! Даже если вернешься в свой дом в Медвежий Угол! И трактор мне твой не нужен! Под лопату посажу картошку! Сажала ж так до тебя…
Говорила я горячо, но без злобы, и сама слышала, что звучит это не как угроза, а как каприз.
Альберт молча протянул через стол кусочек хлеба.
- Доедай !. Остынет. И ...идем гулять. Надо остудить головы...
Жорж улыбался и делал какие-то знаки глазами другу.
Вечером мы просто гуляли по тихим заснеженным улицам города рядом с домом. Дышали морозным воздухом, густым и чистым, как родниковая вода. Потом звонили детям. У них пока было тихо, все шло своим чередом. «Ждем», — просто сказала Лиза, и в ее голосе я слышала усталость и надежду.
И опять, как колючка, в сердце впилось это его… «наши дети», «у нас», «мы»… Такие простые, бытовые слова, которые он вставлял как будто невзначай, но от которых внутри все переворачивалось. «Точный артист-сказочник, — думала я с досадой, глядя на его профиль, освещенный фонарем. — Напридумывал, насочинял себе всего в своей московской квартире…»
Во вторник мы услышали приговор. Зал был тем же, но атмосфера — окончательной, решенной. Слова судьи звучали мерно и неумолимо. Всех четверых осудили на реальные сроки, разные, но внушительные. Когда прозвучало последнее слово, я выдохнула воздух, которого, казалось, не вдыхала с самого утра. Теперь можно домой. К Лизе. К Саше. К ожиданию нового, самой важной в этой истории, жизни.
- Альберт, давай заедем на вокзал, — сказала я, когда мы сели в машину, направляясь в город. — Может, есть билеты на ночной поезд. Утром я б уже и детей увидела. А то ...я тебя от работы отрываю, надоела уже.
Он молчал, сосредоточенно ведя машину в потоке. Потом тихо спросил: «Клаудия? Какой ночной поезд? Ты что это за ...это ты уже устала от меня.» В его голосе была неподдельная растерянность, даже горечь.
- Ну как какой? Домой же! Дело сделано! - я переживала за Лизу, неудобно, что бросила хозяйство на куму.
- Ты ж… Жорж будет составлять гражданский иск, тебе надо его подписать. А главное… — он посмотрел на меня быстрым боковым взглядом, — надо купить коляску. И вещи малышу. Я в этом ничего не понимаю. Совсем.
- Коляску?! — я онемела от такой прыти. — И как я ее повезу? В поезде?
- Как? — он почти возмутился. — А багажник на крыше зачем? Все хорошо упакуем, закрепим и… и поедем к детям. Потом… потом домой. Или ты против? — его голос внезапно стал тише, почти робким. — Я хотел бы там встретить Новый год. С вами.
В его «с вами» было столько незащищенной надежды, что мое сердце сжалось.
- Я не могу тебе запретить это. У тебя там дом, — ответила я, стараясь, чтоб голос звучал твердо. — А Новый год… Альберт! Не забивай мне голову! А сколько ехать-то на машине?
- Десять часов. Выедем на рассвете, к вечеру не спеша будем у детей. По дороге пообедаем где-нибудь. Согласна? Завтра проедем по магазинам. Сегодня подключим Лили и Полину Никандровну — они в этом знают толк, помогут. Знакомым позвонят.
И я сдалась. Не потому, что не могла противостоять, а потому, что сама до смерти хотела выбрать самую красивую, надежную коляску, купить крошечные ползуночки, костюмчики, шапочки , распашенки , все то, чего была лишена Лиза в своей вынужденной скромности. И в глубине души мысль о том, что эта дорога домой будет не в одиночестве в душном вагоне, а здесь, рядом с ним, в теплой машине, под мерный шум колес, — эта мысль согревала сильнее любой печки.
- Ладно, — вздохнула я, глядя на мелькающие за окном огни чужого, но уже не пугающего города. — Давай по магазинам. Только смотри, чтобы коляска в багажник влезла.
Он рассмеялся звонко, с облегчением, и одной рукой накрыл мою ладонь. - Влезет, хозяйка. Не сомневайся. Все влезет. Мы еще всяких деликатесов накупим. К празднику и так...
И накупили. Вернее он. У меня отобрал кошелек, спрятал до отъезда. За все платил сам.
Машину загрузили так, что мухе негде спрятаться. Альберт же собрался пока жить в деревне. Видите ли там у него мозги работают лучше. Ему надо закончить несколько статей в научные журналы.
Рано утром, уже перед тем, как мы собрались выходить из квартиры, позвонил сын.
- Я вас поздравляю! Дедушка и бабушка! У нас...у нас девочка! Дочь! Урааа! Аленка! Так мы решили!
Я не могла говорить. Задохнулась от счастья, радости. Слезы текли по щекам.
- Саша! Мы с мамой очень-очень рады! Поздравляем! Мама...как положено. Представляешь, наша мама плачет!- Альберт обнимал меня одной рукой, другой держал трубку.- Саша, как девочки? Как мама и малышка?
- Все хорошо! Доча у меня...три восемьсот, пятьдесят семь ростом...Красавица...вся в меня и маму.
- Сашка! Ты видел? Видел нашу...- всхлипывая спросила я.
- Нет! Но я и так знаю!
- Саша, сынок! Мы сейчас выезжаем. Вечером будем у тебя. Лизе привет! Пусть внученьку поцелует за ...за нас с Альбертом.
- Хорошо. Пока! Жду вас!
- Клаудия! Ну ты чего? Бабуля! Поздравляю!- тяжело вздохнул мужчина.
- И тебя!- я поняла его вздох. Он же...никогда уже, наверное...- Дедуля!
Обняла его и прижалась к плечу.
- Спасибо! - гладил меня по спине.- Едем к внучке?
- По коням!