— Ты обязан оформить половину квартиры на Игоря, — сказала мама и даже не моргнула! — Дед несправедливо всё завещал! Ты старший, ты должен уступить!
Я сижу на табуретке в дедовом кухонном уголке, кружка чая остывает, а у меня в голове одно: «Обязан? Почему?»
Меня зовут Антон и у меня впервые в жизни появился свой угол — маленькая однушка, которую оставил дед. Не роскошная, нет: да, старый дом, да, жёлтые обои, да, скрипящий пол... Но это мои четыре стены!
И тут мама заходит с фразой: «перепиши половину на брата!».
* * * * *
Мама, Лариса Ильинична, единственный ребёнок у своих родителей. Дед, Николай Семёнович, развёлся с бабушкой ещё в девяностые, купил себе однушку недалеко от их трёшки.
С бабушкой не враждовал, к нам ходил, к внукам, ко мне и Игорю. Мы с братом погодки: я старший, Игорь младше. Всю жизнь — одна комната на двоих, двухъярусная кровать, шкаф общий. Дрались, мирились, но в целом всегда были дружны.
Дед ко мне тянулся больше. Не потому что «любимый», просто я хотел быть рядом: ему в гараж — я с ним, на дачу — я тут как тут, на рыбалку - я первый просыпался. Игорь всё детство пропадал на улице, в каких‑то компаниях, секциях.
Мама лет с сорока начала деду нашёптывать:
— Бать, ты хоть завещание оставь. Ты же один, а внука два.
Тот отмахивался:
— Не каркай. Напишу — на завтра помру.
Потом внезапно сам всё сделал, никому ничего не показывая. Только маме сказал:
— Дом в деревне — тебе, остальное — внукам. Нотариус всё знает.
Через три года его не стало. Похороны, поминки, всё как у всех. А потом — нотариус. И там вылезло: домик с участком в деревне — маме;
однушка — мне; дедова «девятка» на ходу только теоретически — Игорю.
Машина, честно, была металлолом. Стояла в гараже лет десять, дед из принципа её не продавал.
Мама, выходя от нотариуса, сама была как побитая. Я видел, как у неё внутри всё кипело: она‑то думала, что всё перепишет потом «по справедливости».
Игорь хмурился, но молчал. Я тоже.
* * * * *
Через пару дней мама зашла ко мне в дедову квартиру с пакетами — продукты, тряпки, блинчики.
— Антош, — начала издалека, — ну ты же видишь, как всё вышло. Не очень честно по отношению к брату получилось.
Я кивнул:
- Да, неожиданно.
— Ты же поделишься с Игорем? — вцепилась она в меня взглядом.
— Можем потом что‑то придумать, мам. Сейчас давай хотя бы дом вычистим.
И на этом затихло...
Я потихоньку начал тут жить. Выкинул дедовы газеты за 1987 год, перебрал посуду, купил кровать. Радовался, что, наконец, не слушаю, как брат в три ночи играет в стрелялки. И тут через пару недель дома Игорь маме выдал:
— А почему Антону всё, а мне — ничего? Мы оба внуки. Я чем хуже?И понеслось.
Мама ко мне влезла уже жёстко:
— Сынок, вот как я вижу: вы с Игорем самые близкие люди. Несправедливо, что одному досталась целая квартира, а другому рухлядь.
Я молчу.
— Надо оформить половину на брата, — продолжила она. — Дарственную, или что там у вас сейчас делают. Ты ведь сам сказал, что поделишься.
— Мам, — говорю, — давай не путать „поделиться“ и „переписать“.
— А в чём разница? — она еще чуть повысила тон.
Я вздохнул:
— Ну вот я оформлю половину на Игоря. И что дальше? Мы вдвоём будем собственниками. Он у вас живёт, я здесь. Никаких реальных изменений. У него как не было отдельного жилья, так и не будет.
— Зато по справедливости, — упрямо отвечает.
— А я не хочу по твоей справедливости, — не выдерживаю я. — Хочу по закону. Дед имел право завещать, как хотел. Он выбрал так. Я его не уговаривал.
Мама обиженно:
— Значит, брат тебе не нужен. Тебе только квадратные метры важны.Разговор с братом?!
Слушать мамины истерики не было никакого желания и я решил поговорить напрямую с Игорем. Позвал в кафе.
— Слушай, — говорю, — ты чего там маме в уши льёшь? Что я тебе что‑то должен? Завещание — не я писал.
Он сидит, ковыряет вилкой салат:
— Тох, а я где жить‑то буду? Вечно с родителями на голове? Ты уже в отдельном жилье, считай жизнь удалась. А у меня что?
— У тебя та же доля в родительской трёшке, что и у меня, — напоминаю. — Мы оба её унаследуем.
— Когда? — фыркает. — Лет через тридцать? Мамка у нас здорова, слава Богу. Я до пенсии в одной квартире с ней должен жить? Пока ты в своей однушке шикуешь? Классно устроился...
Формально он прав: перспектива так себе.
— Тогда давай так, — предлагаю. — Машину продай, добавь к своим накоплениям, я время от времени буду помогать деньгами, но квартиру делить не буду. Если я сейчас отдам тебе половину, ты от этого всё равно отдельное жильё не получишь. А я себе конкретно усложню жизнь.
— То есть ты - жмот? — резюмирует брат. — Понятно...
* * * * *
После этого мама вообще переключилась на режим «манипуляции 80-го уровня».
— Дед тебя просто любил больше, вот и переписал, — начинала она. — А ты теперь должен несправедливость эту выровнять.
— Я никому ничего не должен, кроме коммуналки, — сухо отвечал я.
— Хорошо, не хочешь половину — откажись от своей доли в нашей квартире. Пусть Игорю больше достанется, — придумала она новый вариант.
— С какого перепугу? — устал я. — Я что, крайний во всех семейных вопросах?— Потому что у тебя уже есть жильё, — просто сказала мама.
И это «потому что у тебя уже есть» я слышу не первый год.
В детстве было нечто похожее: «Антошка, отдай машинку Игорю, у тебя уже есть та красная, ему ничего не досталось». Только теперь вместо машинки — квартира.
В какой‑то момент она перешла на шантаж:
— Если ты сейчас не перепишешь половину квартиры, я… Я не знаю, вы потом с Игорем общаться будете. Вы же братья, вы должны быть вместе!
— Мам, — говорю, — знаешь, что меня больше всего бесит? Что все твои „справедливо“ почему‑то всегда за мой счёт. Ты можешь подарить Игорю дом в деревне, можешь свою долю оформить на него, можешь ему машину купить. Почему я должен решать твои моральные дилеммы своим жильём?
Она на меня посмотрела, как на чужого:
— Значит, вот ты какой человек... Понятно...
* * * * *
Последний разговор, который окончательно всё добил, случился у меня в квартире, когда мама опять пришла с «домашней едой» и намёками.
— Ты ещё и у нас каждый день ешь, — вдруг выдала она. — Мы тебе там ужин готовим, обед собираем. Мог бы и за это что‑то брату отдать...
Я просто встал, взял её контейнер с котлетами, аккуратно поставил в пакет и протянул ей:
— Забери. Я что‑нибудь сам себе нажарю. И к вам буду заходить реже, чтобы не было ощущения, что я вас обворовываю.
— Ты что, нас бросаешь? — сразу бросилась она в слёзы.
— Нет. Я просто отделяю „быть сыном“ от „отдавать своё жильё за миску щей“. Это разные вещи.
Мама вскочила, схватила пакет и ушла.
Дверью не хлопнула, но я этот звук тишины запомнил сильнее, чем любой хлопок.
С тех пор прошло уже три года. Мы с родителями общаемся по телефону, иногда я заезжаю, но не так часто, как раньше. С Игорем отношения почти сошли на нет. Он считает меня жадным.
В голове до сих пор сидит сомнение: может, правда, стоило тогда закрыть глаза на всё и оформить эту злосчастную половину? Жили бы дальше в роли «Антон — хороший, Игорь — не обижен, мама счастлива».
А может, наоборот, то, что я впервые в жизни сказал «нет» — это единственный шаг, который вообще дал мне шанс пожить по‑человечески, а не вечным донором для «обделённых младших»?
Благодарю за каждый лайк и подписку на канал!
Приятного прочтения...